Семья принесла с собой обед в бумажном пакете. Женщина разместила на газете банку чая со льдом и три бутерброда с арахисовым маслом и вареньем, разрезав два из них пополам, а третий на четыре части для ребенка. Она испачкалась вареньем, попыталась вытереть руки о бумажный пакет, но затем отказалась от этой идеи, сказала что-то своему мужу и направилась к туалету, шелестя листьями в тени дубов. Муж зевнул, положил голову на руку, зафиксировав пустой взгляд из-под полуприкрытых век на качелях, и спустя мгновение опустил голову и заснул. Гретхен посмотрела на часы. Был без восьми минут полдень.
Она доела обед и взглянула на университетский городок на противоположной стороне двухполосного шоссе, отделявшего его от парка. Со стороны спортивной площадки доносились звуки оркестра, репетировавшего какой-то марш. Солнце, пробивавшееся сквозь кроны дубов, было таким же ослепительно желтым, как и качели, и его свет на мгновение ослепил ее. Гретхен обернулась и бросила взгляд на столик, где сидел мужчина и его маленький сын. Ребенок исчез.
Гретхен резко встала со скамейки. Мать ребенка еще не вернулась из туалета, а ее муж спал крепким сном. Холодный ветер дул сильными порывами, поверхность пруда подернулась рябью в лучах солнца. Утки копошились в камыше у берега, жадно поглощая хлебные корки, окруженные пеной, бумажными стаканчиками и прочим мусором. За дощатым столом, где сидел отец ребенка, Гретхен разглядела малыша, неуклюже приближающегося к кромке воды вниз по насыпи у пруда. Девушка бросилась за ним, и в следующее мгновение он упал.
Ребенок покатился через голову по направлению к воде, его застегнутая на молнию курточка мгновенно покрылась грязью, а на лице застыло выражение ужаса. Гретхен бросилась вниз по берегу за ним, пытаясь не потерять равновесие на скользком пологом берегу. Она бежала так быстро, что влетела в воду перед мальчишкой, обдав его тысячей капель и схватив его на руки за секунду до падения в воду. Она прижала его к себе, поднялась вверх по насыпи и посмотрела в застывшее от ужаса лицо его матери и отсутствующий взгляд отца, который только что поднял голову со стола.
— О боже мой, я заснул, — выговорил он и посмотрел на жену, — я заснул, случайно.
Женщина взяла ребенка на руки.
— Спасибо! — сказала она.
— Да не за что, — бросила Гретхен.
Мать покачала ребенка на груди.
— Пойдем, поиграй со своим котиком, — сказала она, — и не плачь. Теперь все в порядке. Но ты плохо себя вел. Никогда не ходи к воде, хорошо?
— Он не вел себя плохо, — заметила Гретхен.
— Он знает, что я хочу сказать. Ему не стоит быть у воды, так как он может заболеть, — ответила мать, — вот что я ему говорю. Его отец совсем не спит.
— Почему? — спросила Гретхен.
— Потому что он сейчас работает на лодочной станции, и у него не было работы со дня разлива, — ответила женщина, — он не может спать по ночам. Постоянно беспокоится. Но это потому, что он хороший человек.
— Выпейте чаю, — пригласил Гретхен отец мальчика. Его ногти были покрыты характерными для плотников синяками, фиолетовыми и глубокими, до самых заусениц, — если бы не вы, мне страшно подумать, что могло бы произойти.
— Ничего не произошло, это главное, — ответила Гретхен.
Он посмотрел в никуда, его глаза были пусты, словно он наблюдал за событием, за которое не было бы прощения, если бы он позволил ему произойти.
— Как долго я спал?
— Недолго. Не вините себя, — сказала Гретхен, — ваш малыш в порядке.
— Он наш единственный ребенок. Моя жена больше не может иметь детей.
— Где ваша машина? — спросила Гретхен.
— Мы ее продали. А сюда приехали на автобусе, — ответила мать.
— Знаете что? — сказала Гретхен. — Я хотела бы заснять вас на видео. Можно? Я снимаю фильм.
Мать застенчиво взглянула на нее, словно Гретхен подшучивала над ней.
— Как в Голливуде, что ли?
— Я снимаю документальный фильм о музыкальном ревю 1940 годов в Новой Иберии, — она видела, что ни тот, ни другой не понимали, о чем она говорит, — я сейчас достану свою камеру, а после того, как вы пообедаете, я отвезу вас домой.