— Блу не употребляет наркотиков. Больше не употребляет. Я видела ее на видео. Она махала мне рукой с лодки. В океане, там, где Калифорния.
— Где Пьер Дюпре?
— Даже не знаю. Я сплю большую часть времени. Я хочу вернуться домой. Я скучаю по Сент-Мартинвиллу.
— Ты должна узнать, где ты находишься, и сказать мне.
— Я же уже говорила. Я вижу стены снаружи, пальмы и волны, бьющие по пляжу.
— Ты в месте, которое напоминает форт? Покрытый штукатуркой?
— Да, сэр.
— Вокруг здания стоит забор с битым стеклом наверху? Часть стены развалилась, и внутри нее видны шлакоблоки?
— Точно! Я здесь!
Я не знал, что сказать.
— Послушай меня. Ты не там, где думаешь. Я был на острове к юго-востоку от Чанделер, но дом был заброшен. Ты должна узнать, где находишься, и перезвонить мне.
— Мне пора. Они не хотят, чтобы я говорила по телефону. Они говорят, мне нельзя волноваться.
— Ты знаешь Алексиса Дюпре?
— Я ничего не говорила про мистера Алексиса.
— Он там?
— Я не могу больше говорить.
— Он что-то с тобой сделал?
— До свидания, мистер Дэйв. Я не буду больше звонить. Всего хорошего. Знаете, однажды вы еще увидите меня по телевизору из Калифорнии. Увидите меня с Блу. Тогда и скажете мне, что я вру.
Я повесил трубку телефона и уставился на аппарат. Я попытался снова прокрутить в мозгу то, что сказала мне Ти Джоли. Не было сомнений в том, что она бредила, накачанная под завязку кокаином или прочей дурью, в тумане химически индуцированной шизофрении. Но в Одном она точно сказала мне правду: вряд ли я еще когда-нибудь услышу ее голос в трубке телефона.
Я ничего не сообщил Молли или Алафер о звонке Ти Джоли. Я никому не рассказал об этом, кроме Клета. Я больше не доверял собственному восприятию и задумывался, не переживаю ли я нервный срыв. С момента моего возвращения в управление коллеги относились ко мне с уважением, но и с некоторой настороженностью или даже боязнью, свойственными людям в общении с пьяницами или теми, чья смертная натура начала проявляться в их глазах. Неприятно так думать о себе. Если вам доводилось бывать в краю смертной тени, вы знаете, о чем это я. Когда стоишь, покачиваясь, у края могилы, когда чувствуешь, что стоит закрыть глаза, и ты потеряешь весь контроль над своей жизнью, что через несколько секунд тебя бросят в черную дыру, из которой нет выхода, на тебя находит озарение о человеческом существовании, которое другие просто не в состоянии понять. Каждый восход становится свечой, которую ты оберегаешь до заката солнца, и любой, пытающийся прикоснуться к ней или задуть ее, подвергает себя смертельному риску. Существует синдром, известный под названием «взгляд на тысячу ярдов». Солдаты приобретают его в местах, которые позже превращаются в мемориальные парки, полные скульптур, зеленых газонов и прямых рядов белых крестов в окружении кленов и орешин. Но никто не задумывается о том, что пасторальный ландшафт на поле брани и убийства вряд ли утешит тех, кто боится за свою судьбу каждый раз, когда закрывает глаза.
Было 7:46 утра пятницы, я сидел за столом в коттедже Клета и наблюдал, как он готовит завтрак на маленькой плите.
— Ти Джоли сказала тебе, что видит пальмы и океанские волны из окна? — переспросил он.
— Она сказала, что видит штукатуреные стены с торчащими из них шлакоблоками в месте обрушения стены. Я упомянул битое стекло на стене и спросил, не похож ли тот дом, где она находится, на форт. Она сказала, что она именно там.
— Дэйв, похоже, это ты рассказал ей детали, а не наоборот.
— Весьма вероятно. Но Ти Джоли сама сказала мне, что смотрит на пальмы и океанские волны, разбивающиеся о берег.
— Что еще она тебе сообщила?
— Она не знает, где Пьер Дюпре. Похоже, она испугалась, когда я упомянул Алексиса Дюпре.
— Этому старикану давно уже пора на тот свет, — буркнул Клет. Ом лопаткой снял со сковороды свиную отбивную и пару яиц и переместил их на тарелку.
— Точно не будешь?
— Знаешь, сколько жира в этой твоей готовке?
— Именно поэтому у меня никогда не было проблем с артритом. Жир в пище смазывает суставы и хрящи. Ни у кого в моей семье никогда не было артрита.
— Это потому, что они до него попросту не доживали, — ответил я.
Персел сел напротив меня, налил мне чашку кофе и принялся завтракать, макая тост, густо смазанный сливочным маслом, в яичный желток. Он сказал, не поднимая глаз: