- Лежи! - надо мной склонилась все та же знакомая врачиха. - Ишь соскочить ей надо. Деточка, с температурой под сорок предписывается обязательный постельный режим.
Ее слова долетают как сквозь толщу воды. И смотреть я не могу, глазам от света очень больно. Еле ворочая язык, тихо сиплю:
- Что со мной?
- Что-что, ангина, - голос ее сердитый. - И пневмония, скорее всего. Виолетта Эдуардовна уже скорую вызвала. В больницу лечиться поедешь, деточка.
От ее 'деточки' становится еще хуже. Дурацкое какое-то обращение. И мне очень сильно хочется ей это сказать, объяснить. Но не могу. Кушетка вдруг становится лодкой, а я покачиваюсь на волнах. Туда-сюда. Вокруг все шумит, качается. Где-то очень далеко чьи-то голоса, знакомые и незнакомые. Удается разобрать только прокуренный родной голос и холодный, как осенний ветер, голос Виолетты. Потом уплывают и они. Остается только тишина, покой и умиротворение. В какой-то момент я вижу маму и хочу к ней подойти, но она отрицательно качает головой и улыбается.
Совсем неожиданно я отчетливо слышу усталый, но приятный женский голос:
- Ну же, милая, приди в себя. Женя, давай еще. Она не справляется.
- Татьяна Анатольевна, поздно, - этот голос растерянный, в нем слышится страх.
Руке вдруг становится очень больно. Жжет. И мне хочется попросить, чтобы убрали. Получается только пошевелить губами.
- А говорил поздно, - снова женский голос, сейчас в нем проскальзывают нотки радости.
Дальше я снова уплываю в свой океан спокойствия. Только теперь в нем нет тишины, ее заменяет музыка. Родная, любимая музыка. Нажатие клавиш. Эта музыка пронизана грустью и покоем. Если поправлюсь, я обязательно ее запишу...
Как ни странно, я действительно пошла на поправку. Медленно, очень-очень медленно, но пошла. Ходить я начала к концу января, но выписать меня согласились только в начале марта, заставив пройти меня курс реабилитации.
Весна в этом году наступила рано. Уже с двадцатых чисел февраля солнце начало пригревать по-весеннему тепло. И прилипнув к окну, я с жадностью смотрела на первые, еще робкие ручьи, на капель и тонкие, быстро тающие сосульки.
Я хотела на улицу. Вдохнуть этот особенно ощутимый запах весны, который бывает только в самом начале весны, закричать, что я жива и здорова, быстро пробежаться по дороге. И плевать, что я буду вся в грязи и у меня только одна пара джинс. Я хотела жить. И это чувство, забытое уже очень давно, наполняло меня радостью.
Я снова хотела жить. И я буду жить. Всем на зло.
***
Выписали меня во вторник, и из детдома за мной должны были приехать. Так сказал врач, когда я пришла за больничным листом. Еще месяц я по-хорошему должна была пить витамины. Врач, глядя на меня поверх полукруглых очков, так и сказал, по-хорошему, прекрасно понимая, что денег на витамины у меня нет и не будет, но как врач написать про витаминки он был обязан. Написал. Витамины стоили около трехсот рублей, поэтому иммунитет буду укреплять дряблой прошлогодней морковью.
Встречать же меня никто не спешил. Я же уже около получаса топталась у автобусной больничной остановки, не представляя собственно, что делать. Денег у меня было рублей десять мелочью. Бежать обратно в больницу тоже было глупо, они мне больше уже ничем помочь не могли. Вылечили, и бывай здоров, как говориться. Оставалось только идти пешком, что я и уже и готова была делать, хотя куда топать представляла смутно, как мне на плечо упала чья-то рука не на плечо и знакомый голос радостно проговорил:
- Привет, мамзель!
Обернувшись, я увидела Костю. Рюкзак, мой старый с трудом починенный друг, полетел на землю. Я же с радостным визгом повисла у парня на шеи.
- Коська, как же я рада тебя видеть!
Он лишь привычно хмыкнул - дурацкая привычка! - но, смотря на меня, не выдержал и тоже рассмеялся.
- А где все? Я тут полчаса стою, жду, никто не едет! Я испугалась, что про меня вообще забыли, - я тереблю его за рукав, ерошу волосы. - А ты как? Что у вас нового? Я в это больнице совсем извелась! Два с половиной месяца промурыжили. Коська, они мне даже на улицу выходить не давали. Как тут скучно было.
- Мамзель, ты чего опять придумала? - он с изумлением и смехом смотрит на меня. - Какой Коська? Ты откуда это выкопала?
Из его имени, мне так больше нравится. А еще из мультика. Старого советского мультика про зайца Коську, который в детстве мне показывала бабушка, о котором я совсем забыла и который случайно увидела, проходя через больничный холл. Не знаю чем, но Костя напоминает мне того зайца. Но я ему об этом не скажу.
- Мне так больше нравится. А ты против?
Он пожимает плечами и хмурится:
- При всех так назовешь, прибью, а так можешь.
Я счастливо улыбаюсь.
- Коська, - специально тяну имя, надо же пользоваться моментом, - а как мы домой вернемся? Ты сам-то как здесь оказался? Коська?
Да, про самое главное я от радости слегка забыла. С тревогой смотрю на него.
- У Михалыча машина сломалась, не смог приехать.
- А ты?
- А у меня машина за углом. Пошли, - он берет мой рюкзак.
- Машина? У тебя? - с места не сдвинусь, пока все не объяснит.
- У меня. Машина, - чертыхнувшись, он сквозь зубы выговаривает. - На время одолжил. И если хочешь, чтобы без последствий, то советую ногами шевелить. Мамзеля...
Я не пошла, я побежала к этой чертовой машине, молясь, чтобы мы успели вернуть ее владельцу до тех пор, пока он не обнаружит пропажи. Костя - дурак, и я не лучше. Все-таки некоторых только могила исправит. И кажется, это относится к нам обоим...
Уже отъезжая от больницы, Костя кинула мне целлофановый пакетик на колени:
- Твоя доля с того дела.
Я про долю уже и забыла. А он вернул.
Сворачивая на знакомую дорогу к детдому, он спросил:
- Ты с нами? - голос у него равнодушный и смотрит исключительно на дорогу.
С ними? Снова воровать, трясясь от страха, что поймают. Или нет? Отказаться от драгоценностей, денег, пусть не очень больших, но денег. Забыть про желанный шоколад, платье, косметику. Вернуться к унылым будням, когда со мной никто не общался. Тогда я готова была это принять, сейчас уже нет. Я хочу жить. Жить с приключениями, драйвом, а не влачить жалкое существование, когда только и остается, что учиться и отбиваться ото всех. Я так больше не хочу. И в карцере, сходя с ума от одиночества, тоже уже насиделась.
Костя аккуратно паркует машину около кого-то дачного дома. Я пулей вылетаю из автомобиля. Кажется, успели - не заметили. Мы переглядываемся поверх машины и бежим обратно к трассе. Оттуда до детдома два километра.
Уже у самых ворот, я придерживаю Костю за рукав куртки и, глядя ему в глаза, отвечаю:
- Я с тобой. С вами, - пытаясь разрядить ситуацию, улыбаюсь. - Помнишь, как Бонни и Клайд?
Он не улыбается, серьезно смотрит на меня и кивает головой.
- Знаешь, мамзель, я люблю тебя.
Разворачиваясь, он уходит. Я же еще долго растеряно смотрю ему в след, а потом плетусь к Виолетте, убеждать, что добралась на попутках. Давно мы с ней не виделись...
Глава 4