Потом детские сказки наложились на эти мысли, и это породило озарение – крохотную яркую вспышку в голове.
– Донни, – позвал я после непродолжительного молчания. Фейри обернулся и издал вопросительно «Ммм?» – Это гейс, да? То, что ты не меняешь обличья?
– Он самый, – неохотно, с мрачноватой ухмылкой, ответил тот.
Представить, что такой запрет значит для сидхе, у меня не вышло: все же мы с ними слишком разные.
– Наверное, это непросто, – осторожно продолжил я, готовясь получить отпор и просьбу не лезть не в свое дело. И получил, только чуть иначе, чем предполагал.
– Скажем так, золотце, это не самый тяжелый гейс из имеющихся, – ответил он, мигом переходя на беспечно-игривую интонацию, и улыбнулся хищно. Длинный клык, острые черты, мерцающие лунным светом глаза, – впору было удивляться, как ему вообще удается выдавать себя за человека. – И этот облик меня вполне устраивает. Хотя и накладывает некоторые досадные ограничения, – под конец голос его стал тихим, а улыбка – загадочной, как старинная книга на незнакомом языке.
Молчание повисло в воздухе плотным пульсирующим сгустком, давящим на виски
– А он настоящий? – откашлявшись, спросил я первое, что пришло в голову. Донни отвернулся и как ни в чем ни бывало снова занялся браслетом.
– Все облики сидхе – настоящие, – донесся до меня ответ. – И каждый из них – лишь отражение истинного. Грани одного кристалла, маски, которые нам позволено носить... Но эти маски быстро прирастают к коже.
Потом он что-то говорил про лисиц. Про то, как они видят мир, что почти не различают цветов, зато способны услышать, как шебуршится мышь под землей и почуять вчерашний след. Потом еще про что-то... Я уже почти не слушал, хотя какое-то время худо-бедно поддерживал видимость своего здесь присутствия, а потом на меня навалилась такая жуткая усталость, что я отключился.
Последнее, что помню: как бормотал, что вовсе не сплю, просто полежу немного, и тихий смех: «Ну и что с тобой делать прикажешь, душа моя?» – и больше ничего, будто меня из розетки выдернули.
Сколько прошло времени, я не знал: во сне об этом не думаешь. Я пребывал в блаженном тепле, как в уютном коконе. И вот через этот кокон начал просачиваться холод и ненавистное пение ветра, то самое...
«Глаза их смотрят – и не видят, уста их осквернены ложью, а чресла – похотью. Им нет прощенья.. Глаза их смотрят – и не видят, уста их осквернены ложью, а чресла – похотью. Им нет прощенья.. »
Я осмотрелся – и с досадой обнаружил себя у подножия знакомого холма. Под ногами хрупала замерзшая земля, белесый туман саваном окутывал низины, ветер же так и норовил подкрасться ближе и пропеть свою песнь мне в уши. И скрыться от него не вышло – голос ветра сегодня был как никогда силен и настоятельно подгонял меня вверх, по извилистой тропке к самой вершине.
Но сегодня у меня не было никакого желания его слушать.
Резкий порыв бросил мне в лицо колкую земляную крошку, и раздражение, которое копилось все это время выплеснулось наружу. Я стиснул зубы, протянул мысленно нить от того места, где стоял к ровной площадке наверху – и открыл тропу.
И пошатнулся от внезапно нахлынувшей слабости.
– Ого, а ты силен! – Мое второе я в этот раз стояло возле каменного «трона», облокотясь о его спинку – черный размытый силуэт, укутанный тенью.
– Хватит! – крикнул я ему. – Не хочу больше слушать это!
Тень колыхнулась, будто затряслась в беззвучном смехе.
– Не нравится? – в голосе ее сквозило почти искреннее изумление. Почти... – Но в этих словах чистейшая правда о людях. Тот, кому принадлежат эти строки, сполна вкусил человеческой подлости. Он знал, о чем говорит. Хочешь скажу, кто это?
Я не хотел. Я заранее знал, что ответ мне очень не понравится: по тому предвкушению, что слышал в голосе своего собеседника и по колкому куску льда, застывшему в груди. Я бы предпочел перенестись, куда угодно, только бы не слушать. Но разве я мог позволить себе это?
– Д-да, – вытолкнул я через сжатые зубы.
Тень подалась вперед, так, что на долю мгновения мне показалось, я вот-вот увижу лицо того, кто в ней скрывается.
– Ты, Арчи, – медленно произнесла она. – Это ты.
И тут же ветер налетел с двух сторон, оглушил, будто голова моя оказалась между двух плоских медных тарелок.
«Бомм!»
Еле соображая, я бросился вперед, пытаясь добраться до проклятого болтуна, чтобы встряхнуть его и спросить, какого ляда он несет всякий бред. Но тот исчез, и я лишь схватил руками воздух, не устояв на ногах, рухнул на каменный «трон» и как следует приложился виском о подлокотник.
Дивный вечер
День не задался с самого начала.