– Мне п-просто п-приснился кошмар. – Меня начало трясти, и зубы выплясывали чечетку, чертовски мешая говорить. Я обхватил себя руками и кое-как приподнялся, подтянув ноги. – С-со мной это ч-часто бывает.
– Кошмар?
Донни сел напротив, провел руками по волосам, разводя локти в стороны, откинулся на спинку стула и рассмеялся... Трескуче, глухо и как-то тоскливо, будто я сморозил несусветную глупость.
– Отличная шутка, золотце. Кошмары... Разве ты видел их когда-нибудь?
Так и подмывало спросить, кем он меня считает, – бесчувственным бревном? Детских воспоминаний у меня быть не должно, плохих снов, видите ли, тоже...
– Людям иногда снятся кошмары, представь себе, – сообщил я ему не без издевки.
– Люди меня не интересуют, я спрашиваю о тебе, – сверкнул он глазами.
Разговор начинал походить на беседу двух идиотов, и я решил, что проще ответить как есть.
– Раньше я, и вправду, не видел кошмаров, но в последнее время это происходит регулярно. Не знаю даже, с чего бы... – не удержался я под конец.
– Дай-ка я попробую угадать, – подозрительно спокойно произнес Донни, слегка подавшись вперед. – В этих «кошмарах» ужасно холодно, но ты почти всегда босиком и... – он окинул меня выразительным взглядом, – в пижаме. Там непременно есть дорога или какая-нибудь тропинка, а еще – белесая хмарь, вроде тумана, но куда неприятнее.
«Как? Откуда?»
– Кстати, «там» – это где?
Изображать недоумение было поздно: мое лицо все сказало за меня.
– Холмы, – признался я растерянно. – Там везде холмы. Но...
– А теперь я расскажу тебе, как это выглядело со стороны, – так же спокойно и доверительно продолжил фейри, наклоняясь еще ближе. – Сначала ты спал, а потом неожиданно у... – он осекся, будто споткнувшись о слово, – исчез из мира живых. Незабываемое чувство, которое я надеялся никогда больше не испытать. – Глаза Донни полыхнули ртутью, а меня на миг захлестнуло адской смесью ярости, боли и вины. – Я бросаюсь сюда – и нахожу комнату пустой. Потом ты появляешься в постели, окоченевший и замерзший до синевы. И называешь это словом «кошмар». Так что это, наказание мое: глупость или изощренное издевательство?
– Что ты несешь. Это … невозможно ?.. – с каждым словом уверенность во мне таяла. Фейри смотрел так испытующе, что становилось не по себе. – Я просто засыпаю, потом слышу мелодию, – будто ветер играет на флейте, – иду по тропе к вершине холма. И там встречаю... одного парня.
Я замолчал в нерешительности, не зная, как объяснить то, что до конца не понимал и сам.
– Больше подробностей, золотце, – подбодрил меня Донни, наклоняясь еще ниже и опираясь рукой на кушетку.
Его дружелюбный тон не смог бы обмануть и младенца: фейри очень напоминал в этот момент хищника, готовящегося к прыжку, даже глаза следили за мной так же цепко.
– Я не вижу его лица, но мелодию играет именно он. – Слова давались мне непросто: выкручивались, норовили убежать в последний момент, словно отчаянно не желали быть произнесенными. – Он называет себя моим другом, и разговаривать с ним – это как слушать иную, скрытую ото всех версию себя. Во всяком случае он многое знает обо мне. Именно от него я узнал о способности зачаровывать музыкой...
– Что еще?
– Он говорил, что не стоит доверять вам, что мы с ним очень похожи, называл меня Крысоловом, утверждал, что я «сполна вкусил человеческой подлости», что ты посадил меня на цепь и скоро тебя ждет какой-то сюрприз...
По мере того, как я говорил, глаза Донни разгорались пугающим холодным пламенем, губы сжимались плотнее, под бледной кожей заходили мышцы. Я же нервничал и потихоньку бесился. От того, что приходилось выворачивать себя наизнанку – он заставлял меня делиться чем-то тайным, а я не привык к этому; от того, что закованные в слова мысли выглядели совсем не так, как мне представлялось. От того, что и сам прекрасно понимал, насколько не так. Когда вам открывают глаза на правду, это всегда неприятно.
– Что ж, сюрприз удался... – Это не было упреком, его я бы пережил, в конце концов мне не привыкать. В голосе патрона звучала лишь констатация факта и еще что-то, весьма похожее на разочарование. Вынести это оказалось значительно труднее.
– Что я по-твоему должен был делать? – взвился я как зверь, которому прищемили хвост. И с вызовом подался вперед, так что теперь мы буравили друг друга взглядами на совсем ничтожном расстоянии. – Бежать к тебе и плакаться в жилетку, что увидел страшный сон? Да мне и в голову не пришло бы, что кому-то это интересно. Я считал это игрой воображения... безумием, если хочешь. И уж точно не тем, что следует обсуждать с кем бы то ни было. Тем более с тобой.
«Потому что никогда не понимал тебя».