Для людей любить означает обладать, присваивать. Любовь сидхе безусловна и не требует ответа. Если она взаимна – это великое счастье, если нет, она довольствуется тем, что есть, подстраивается, меняет вид и форму... Но никогда не требует и не принуждает.
– Я не понимаю.
– Да, это совсем не просто. Попробуем так... Как поведет себя в сказке герой, если героиня влюбится в другого?
– Вызовет соперника на бой или украдет даму. Разве у фейри не так?
– О, нет. Фейри найдет способ стать тем, в ком нуждается наша дама. Внимательным родителем или нежной сестрой, заботливым братом или ласковым сыном – не так важно, кем именно. Главное – быть рядом и хранить драгоценный огонь человеческой жизни. Так они понимают любовь.
Молчание заполняет комнату. Вдумчивое и немного сонное... Щека прижата к подушке, ресницы вот-вот сомкнутся. Десятки искр цветными огоньками мерцают под веками. И одна из них, самая яркая, пульсирует лучистым сердечком в тонких полупрозрачных ладонях, защищающих от ветра и дождя.
Следующие дни смазались для меня в единый суетливый поток, как это происходит с огнями городских улиц, если нестись мимо них в авто на высокой скорости: и не вспомнить, не понять, где заканчивается один и начинаются другие.
Я завалил себя таким количеством дел, что с трудом мог припомнить, когда
ел в последний раз. Я носился по городу как угорелый, пытаясь оказаться одновременно в разных местах, чтобы все успеть. Иногда у меня даже это получалось. Я был рад этой беготне – с ней тот камень, что прочно обосновался на сердце, ощущался меньше, да и в целом, внутреннее состояние приходило в странное соответствие с внешней действительностью.
В первый же день я вернул в библиотеку книги, чем, по-моему, удивил даму преклонного возраста, сидящую на выдаче. Немного интереса, легкой трескотни и очарования, приправленного на всякий случай хрустящей десятидолларовой купюрой – и я смог взглянуть на библиотечную карточку, хранящую имена всех, кто интересовался «Правдивой историей Крысолова из Гамельна» в последние месяцы. Таких имен значилось два – Элайза Т. Смитсон и Эрни Тодуэй. Оба ни о чем мне не говорили.
Я записал их в блокнот и поблагодарил библиотекаря, едва скрыв разочарование: и эта ниточка оказалась ложным следом.
Последняя встреча с убийцей принесла мне еще одну проблему – я никак не мог отделаться от подозрений в сторону Уэйна. И вроде бы они были уместны – Доэрти музыкант, флейтист, активно интересовался моей свирелью. Но стоило поразмышлять, и я тут же находил множество противоречий: стал бы он так демонстрировать свой интерес, если бы действительно был злодеем? Что делать с тем фактом, что это я отыскал его, а не наоборот? И главное – этот парень точно не фейри, уж целый зал сидхе увидел бы в музыканте собрата. И его алиби...
Вот последнее я и решил проверить: отыскал в справочнике адрес миссис Оливии Локсли – той самой богачки, у которой, по словам Доэрти, тот играл на приеме в ночь, когда убили Энди Нолана, – и отправился к ней домой.
Пробиться к миссис Локсли оказалось той еще задачкой. Полгода назад я бы даже на спор браться за это не стал. Сейчас же только усмехнулся про себя: «Ну что, Грейстон, изворачивайся. Лис ты в конце концов или нет?», состроил физиономию понаглее и представился специалистом по расследованиям внутренних дел семьи О'Кифф.
Имя произвело впечатление, и я был допущен в дом. А там уже вовсю развернулся, скормив хозяйке и ее секретарю легенду о краже ценного музыкального инструмента и обрушив на их головы множество вопросов: когда пришли музыканты на званный вечер, в каком составе, во сколько были отпущены, не отлучался ли кто из них на продолжительное время и так далее.
Миссис Локсли со «следствием» сотрудничала охотно, я бы, пожалуй, предпочел, чтобы пожилая дама проявляла в этом вопросе чуть меньше энтузиазма: не строила глазки и говорила без наводящего ужас томного придыхания.
«Старая похотливая гусыня», – вспомнил я. Ну хотя бы в этой части Уэйн не соврал.
Скоро выяснилось, что и насчет алиби флейтист сказал правду: «бойкого рыженького красавчика» хозяйка дома запомнила прекрасно. Ни она, ни ее секретарь, ни кто-либо из обслуги не заметили, чтобы он куда-то отлучался вплоть до двух часов ночи.
К этому времени Энди совершенно точно был мертв.
Моя паранойя поутихла, и покидал я миссис Локсли хотя и с контуженным чувством прекрасного, зато успокоенным от того, что мои подозрения в очередной раз не оправдались.