Сейчас я могу сколько угодно посмеиваться и острить на тему рояля в кустах и нелегкой жизни Крысолова-пианиста, тогда это даже не пришло мне в голову. Я не произнес ни единого слова, ни испытал ни удивления, ни восторга. Все произошло слишком быстро и так же естественно, как для ковбоя – обнаружить рукоять верного ствола в кобуре. У меня была цель, у меня появился способ – остальное меня не интересовало.
Я коснулся призрачных клавиш резким, полным горячей ярости движением – и Доэрти, еще не успевшего толком понять, что происходит, снесло c вершины холма, будто воздушным тараном.
Первый успех придал сил – и я продолжил играть, прокатывая по клавиатуре волны расходящихся последовательностей звуков. Пальцы горели, молоточки клавиш стучали не по струнам – по собственным жилам, вызывая новые приливы боли, злости – и исступленного удовлетворения.
Торжество мое не продлилось долго: ледяной ветер взвыл, в считанные секунды превращаясь в ураган, срывающий с земли дерн, играючи поднимающий в воздух огромные камни – и бросился на меня, пытаясь порвать струны, оглушить, залить уши и разум гипнотизирующей, сладкоголосой и омерзительной песней.
«Вот это да! – звучала она восхищенно, и тут же откровенно злорадствовала: – Но тебе не одолеть меня. Наша связь крепка, ты вручил мне свое имя, ты предал своих, теперь и фейри, и люди – все против тебя. Тебе больше некуда идти, Арчи... Некуда бежать. Я дам тебе силу, я дам тебе власть, я единственный, кто поймет и примет тебя, разве этого мало? Все, что тебе нужно сделать – расслабиться и немного отдохнуть. Просто отдохнуть, мой мятежный Крысолов, ты ведь так устал...»
Да, я устал... чудовищно устал. Пот градом тек со лба, слепил и щипал глаза. Но я лишь зарычал и с еще большим остервенением накинулся на клавиши, едва не разбивая их в щепки.
– Я. Не. Крысолов, кретин! Какого черта ты в меня вцепился?
Буйная, неистовая череда сменяющих друг друга нот летела из-под пальцев во все стороны. Пару раз я смог как следует зацепить Уэйна, но мне отчаянно не хватало опыта в подобных делах. Я никак не мог отделаться от мысли, что палю по воробью из пушки: большая часть силы уходила вникуда, перекручивая и без того взбудораженное пространство.
«Ты всегда вдохновлял меня, служил примером. Мы с тобой сделаны из одного теста.. Когда-нибудь ты оценишь эту шутку...»
Мелодия флейты вползала в голову ядовитой змеей, ветер едва не сбивал с ног, выбивал из глаз слезы. Раненую ногу нещадно простреливало болью, от напряжения из носа хлынула кровь, она же сочилась из-под разбитых ногтей.
Вскоре я понял, что мне не достать Уэйна: он всегда оказывался быстрее на какую-то долю мгновения. Сил почти не осталось, я уже мало что соображал и, боюсь, вряд ли, мог даже держать ритм, не говоря о том, чтобы играть чисто. В момент просветления, я решил, что, раз уж не выходит разделаться с врагом, стоит хотя бы лишить его оружия.
Я ослабил темп и громкость – это не составило труда, куда сложнее было не остановиться вовсе, – позволил мелодии опутать себя, клавиши и струны, проявиться, стать осязаемой, как паутина, как щупальца липкого тумана...
«Вот так, Арчи, правильно...»
А потом с воплем изо всех сил дернул на себя этот адский комок, с корнем выдирая из пространства струны-жилы, кроша в щепки клавиши-кости, дробя трахеи многоголосой сиринги, оказавшейся в моих руках и сжигая все это вместе лиловым пламенем, сорвавшимся с кровоточащих ладоней.
– Не-e-e-eт, идиот!!! – Разъяренный Уэйн оказался рядом со мной, легко заломил назад руку и дернул за волосы, заставив задрать подбородок. Сопротивляться я уже не мог, только смотрел на то, как старыми драными обоями слезают слои этой реальности, рвутся, расходятся по швам, закручиваются воронками, пожирая сами себя, рушатся, превращаясь в песок и тлен.
– Ты за это заплатишь! – кричал он мне зло, а я улыбался криво, понимая, что сейчас нас с ним сметет, погребет под остатками этой неживой реальности.
Такой исход меня вполне устраивал.
Но Уэйн снова оказался быстрее: за мгновение до местного Апокалипсиса рывком открыл тропу – и нас, протащив по тоннелю, словно взрывом выкинуло в большом помещении, похожем на заброшенный склад.
Ничего больше заметить я не смог: озверевший от ярости Доэрти с визгливым: «Идиот!» приложил меня головой о стену – и я отключился.
Последнее, что я успел сделать почти бессознательно, уже падая в беспамятство, – рвануть нить браслета на левом запястье.
Изредка звуки и ощущения возвращались. Вяло, мутно, неявно, словно доносились сквозь толщу воды или слой ваты – и меня снова уносило в небытие. Огромный медленный маятник качался надо мной. Кач-кач, кач-кач... Это было мучительно: хотелось покоя и небытия, чувства были дискомфортны, отдавали предчувствием далекой, словно бы чужой боли и просыпаться не было ни малейшего желания.