Кто-то ходил рядом, кажется, ругался... Иногда меня пихали в бок, тогда чертов маятник начинал двигаться быстрее. Потом в груди заворочался крюк – и меня резко, грубо встряхнуло, разом вернув на грешную землю, а еще пару ударов сердца спустя, когда я снова смог дышать, я понял, что боль – не худшее, что могло со мной случиться.
– Ты сам во всем виноват, Арчи. Теперь это единственный способ укрыться от проклятых фейри. – Голос Уэйна слышался так, словно он шептал эти слова мне на ухо.
Я с трудом повернул голову набок – и обнаружил, что музыкант недвижно лежит в нескольких шагах от меня, а его голос звучит прямо внутри, словно кто-то транслирует его речь непосредственно в мой измученный мозг.
– Не дергайся! – шикнул он раздраженно – и больше я не мог ни пошевелиться, ни моргнуть, – Видишь, не ты один полон сюрпризов. Из-за тебя придется начинать все с начала. Ну ничего... Поплачусь перед Господином Кошмаров, бухнусь ему в ноги, отдам побежденного – тихий смешок – горлодера, глядишь, все и обойдется. Зато с твоими способностями я смогу такое!..
Я заметался в отчаянии: стоило представить, что вместо меня к моим друзьям возвращается это, притворяется мной, живет моей жизнью, перебрасывается шутками с Райаном и Одзавой, обнимает Мейси, хлопает по плечу Магнуса. И Донни... черт, эта связь сохраняется, значит Уэйн в любой момент...
– Да, да, ты все правильно понимаешь. И не вздумай сопротивляться. Тебе меня не одолеть, Арчи. Спи, не мешай, все будет быстро и ... небольно.
Меня оттеснило куда-то в уголок сознания. Я словно оказался замурован внутри собственного тела, ослепшего, оглохшего, парализованного. Я мог только сходить с ума от переживаний, но был ни в состоянии ни подать голос, ни хоть как-то повлиять на события. Да и событий никаких отныне для меня не существовало.
Маятник снова закачался, понемногу утаскивая меня в сон, на дно черного глубокого омута, где не было ни времени, ни пространства. Лишь иногда слабые отголоски – эхо от эха, – доносились сюда из внешнего мира, но они не тревожили меня, смешивались с видениями и наваждениями.
Я дремал, как большая сказочная рыба на дне мирового океана, опутанный водорослями, облепленный кораллами. Я не помнил своего имени. Их было два – Арчи и еще Уэйн, какое-то из них, кажется, должно было принадлежать мне... А может, и нет..
Спокойствие и равнодушие оплетали меня сетью, я сам становился все прозрачнее, сливался с водой, с песком, с камнями... Растворялся в океане кристалликом соли, меня уносило все дальше и дальше от берега.
А потом маленьким мутным световым пятном, разгорающимся все ярче, ко мне начали приходить воспоминания. Мои или нет? Кажется, да. Смотреть их было занимательно, и я погрузился в этот поток картинок и сюжетов.
Я лежу в колыбели, надо мной красивое лицо какого-то человека. «Посмотрим, что из тебя вырастет, Уэйн, – задумчиво говорит он. – Будешь ли ты так же талантлив»...
Мне лет пять. Я стою навытяжку перед тем же человеком. Хотя человеком ли? Нет, я уже знаю, что это – фейри, и что мне никогда не стать таким, как он. Длинные волосы цвета горячего шоколада, темно-карие бархатистые глаза, бледная, чуть розоватая кожа. Мне он кажется самым красивым и важным созданием в мире. Он говорит, что люди – никчемные создания, но я немного от них отличаюсь, и если я буду стараться, из меня, возможно, и выйдет толк.
Я очень стараюсь заслужить его одобрение, но мне никак это не удается.
Красивые брови хмурятся. Он раздраженно машет рукой – маленькая флейта из клена выпадает из моих пальцев – и оказывается в его ладони.
– Плохо, Уэйн, никуда не годится, – кривится он, и я глотаю горькие слезы. – Люди будут считать тебя крепким музыкантом, но до Крысолова тебе далеко...
Мне семь, и я – страшное разочарование господина Гвидиона. Он редко приходит проведать меня, и почти не слушает, как я играю. Иногда он рассказывает истории о Крысолове, о фейри, о людях, о своей госпоже... Я внимаю им, открыв рот, и запоминаю... все запоминаю. Самого Гвидиона я люблю, но гораздо больше ненавижу. Он ошибается: я не разочарование и многое могу, только он об этом еще не знает.
– Я держу. Давай!
– Exorcizamus te, omnis immundus spiritus...
Он снова рядом. Я бросаюсь ему в ноги, рыдаю, прошу, чтобы он не уходил, чтобы оставил хоть что-то мне на память. Я со всхлипами рассказываю ему о каких-то солдатиках, луке и стрелах, медведе, набитом опилками и прочих детских радостях. Ему неприятны мои слезы, но он решает, что проще бросить щенку кость, чем возится с ним.