– ...omnis satanica potestas, omnis incursio infernalis adversarii...
Тело трясет, выкручивает судорогами, сводит челюсти, и вместо крика изо рта вырывается мычание.
– … omnis legio, omnis congregatio et secta diabolica...
В груди собирается мерзкий инородный комок, подкатывает к горлу. И когда какая-то сила немилосердно тащит его наружу, я понимаю, какого бывает рыбе, проглотившей крючок.
– Держись, Арчи.. Еще немного.
Я держусь... Держусь изо всех сил, вцепившись в чью-то руку.
Ритмичный речитатив экзорцизма взмывает вверх, к потолку, к небу...
Свой вопль я почти не слышу.
Но когда ту дрянь, что заползла в мое сознание, рывком выдирают из бренной оболочки, я открываю слезящиеся, еще мало что различающие глаза, и вижу над собой сосредоточенное, обеспокоенное лицо Донни, серое, как папиросная бумага, и почему-то перевернутое. Требуется какое-то время чтобы понять, что моя голова покоится на коленях фейри, а его ладони слегка сдавливают мои виски.
– Есть! Орион!
– Вижу... Взять его, парни. Ату!
Чувство облегчения накатило так внезапно, размазало по полу не хуже катка. Я понимал, что вот-вот отключусь, а сказать и объяснить нужно так много... Я пытался, но мысли уже уплывали, да и язык подвел...
– П-получилось, д-да? – вот и вся речь, на которую я оказался способен.
– Да, золотце, получилось, – устало до бесцветности ответил Донни, – владыка безумия едва не свихнулся. Тебе есть, чем гордиться.
Я улыбнулся виновато – и отчалил в спасительное небытие.
Где-то там перед моим взором предстало дивное зрелище: Дэриан в кошачьем облике зачитывал из толстой энциклопедии статью о дуллаханах:
– «... этих созданий Тьмы не остановят ни запертые двери, ни серебро. Только золото способно прогнать их». – Он критически оглядел меня с ног до головы. – Золото, значит. Хм... Может, ты и не столь безнадежен, Грейстон.
Хотелось бы в это верить.
У всего в мире своя песня
Несколько дней я провел в беспамятстве. Даже не помню, кто и как вытащил пулю из простреленной ноги. Потом еще с неделю я валялся, восстанавливая силы. Для колдуна это очень приличный срок, все же Уэйн хорошенько меня потрепал.
Разумеется, я не скучал. Наша «прозекторская» стала в эти дни самым популярным помещением у «Серых лисиц», тут разве что только гостей не встречали.
Я сбился со счета, сколько раз мне пришлось рассказывать и пересказывать историю моих похождений: ребятам, Дэриану, парням Охотника и полицейским. Теперь, когда все уже было позади, они даже мне самому напоминали фантастический приключенческий роман.
Все время, пока я бодрствовал, кто-то из «Лисиц» сидел рядом.
Бри проявляла заботу тем, что готовила для меня невообразимое количество полезной еды и, к веселому злорадству патрона, ревносто следила, чтобы я съедал все до конца.
Мейси развлекала меня чтением вслух и просто радовала сердце: за мир, в котором живут такие девушки, определенно, стоит сражаться.
Магнус приносил газеты и рассказывал последние новости. Я готов был плакать от умиления от того, как мирно они звучали: заезжие колдуны расшалились, призвали какую-то умеренно-пакостную дрянь, разъяренные глаштиг едва не придушили вздумавшего приставать к ним парня, небольшие банды снова что-то не поделили, историческое собрание важных шишек криминального мира Чикаго перенесли на вторую половину декабря, волшебный народец снова понемногу возвращается в город, и у нас в баре становится с каждым днем все больше и больше посетителей.
Райан и Линдси приходили, чтобы позубоскалить, перемыть косточки коллегам и заодно поднять мне настроение.
А вот при виде Одзавы я был готов залезть под кушетку. Этот, чтоб его, японский недодемон, назначил мне для скорейшего выздоровления лечебные процедуры, которые изучал, кажется, по работам особо выдающихся инквизиторов. Надо сказать, действовали они отменно: стоило поднапрячься и быстрее поправиться только ради того, чтобы эти мучения прекратились.
Единственный, с кем мне так и не удалось поговорить, был Донни. Нет, он не игнорировал меня, появлялся время от времени вместе с кем-то из «Лисиц», но надолго не задерживался. Лишь по ночам мне иногда мерещилось его ненавязчивое присутствие, но с уверенностью утверждать, что это не сон, я не мог.
Ни одного укора даже в шутку не было произнесено в мой адрес.
Недосказанность и чувство вины все больше угнетали, истязали едва ли не сильнее лечебных манипуляций Брайана.
Поэтому как только я почувствовал себя лучше, смог одеться и пройтись по комнате без головокружения, первым делом отправился в кабинет патрона, больше всего опасаясь, что он не захочет разговаривать со мной и сошлется на занятость. Но он лишь кивнул, указывая на кресло для посетителей. И опять ни слова.