Если у всего в мире своя песня, то для «Серых лисиц» подошел бы именно он.
Я был увлечен им до крайности, мог часами доводить до совершенства отдельные места – и тут же безжалостно менять их на другие, более подходящие. Блюз стал моей болезнью – и лекарством. Моим голубым океаном, маленькой вечностью, – и песком, в который я прятал голову, подобно страусу.
Стоило закрыть глаза – и я слышал его, видел улицы города и серые тени, мягко скользящие по ним. Я понял, наконец, почему Сол когда-то сказал, что настоящий блюз может сыграть только тот, кто многое повидал в жизни, похоже я стал на шаг ближе к тому, чтобы постичь его суть.
Я играл – и воспоминания сами собой разворачивались перед внутренним взором.
Соблазнительная, полная жизни Берди, кокетливо возлежащая на стойке – и она же, умирающая, истекающая последними каплями жизни, нежный поцелуй Мейси – и ее слезы, Магнус в траурном наряде, лихие перестрелки – и тот единственный выстрел, навсегда сделавший меня убийцей, смешливый теплый взгляд Донни – и алый ручей, заливающий его воротник...
Блюз на глазах приобретал фактуру, глубину звучания, горечь и соль, становился острее – и вместе с тем душевнее и искреннее. Он был похож на исповедь, на мемуары, написанные кровью сердца, на разговор с тем, кому можно доверить самые сокровенные тайны. И вместе с тем я прекрасно понимал, что до идеала ему далеко, что в сердцевине его чего-то не хватает. И финал.. Та самая точка, эмоция, которая определяет послевкусие. Я не знал, как должно закончиться мое произведение. Все варианты, которые я подбирал, звучали искусственно и пошло. Они не были прожиты. «Блюз серых лисиц» еще не вызрел.
День бежал за днем. Я почти успокоился, убедил себя, что не все потеряно, что я в очередной раз сам же загоняю себя в угол. Я смотрел на Мейси, которая в эти дни взяла на себя обязанности хозяйки зала и развлекала гостей, и думал, что вот ей точно не помешало бы сменить обстановку. В конце концов мне стало казаться, что съездить куда-нибудь – и вправду неплохая идея. Не навсегда, на месяц-другой, глядишь, и тяжесть с души пропадет, и патрон передумает, и все вернется на круги своя.
«Поговорю с ней об этом после Рождества», – решил я, взвесив все за и против.
Тем более, что собрание влиятельных семейств было назначено на двадцать второе число. Одзава с О'ши с удовольствием проходились по этой благодарной теме, восхищаясь идеей всеобщего предрождественского примирения мафиозных кланов, достойной слезливой голливудской истории.
Город понемногу погружался в праздничную суету: яркие афишы, сверкающие витрины, вертепы в парках и на площадях, плакаты с румяными пузатыми Санта-Клаусами. Не сказать, чтобы я особенно любил этот праздник, но именно в тот год так хотелось поддаться чудесной сказке и поверить в чудо, что все свободное время я шлялся по улицам Чикаго, пытаясь поймать всегда ускользающее от меня ощущение счастья, надежды и уюта. Клин клином, как говорится. Мейси часто сопровождала меня в этих прогулках.
– О, вот и начался всеобщий переполох по случаю дня рождения упрямого мальчишки из Назарета! – радостно провозгласил Донни как-то под вечер, когда мы вернулись с охапкой свертков и пакетов. – Бри, крошка, пора украсить зал.
– Ты что, тоже отмечаешь Рождество? – слега обалдев, спросил я, наблюдая за тем, как наша брауни с радостным «сейчас-сейчас, Донечка, одну минуточку» несется в кладовую.
– Ну, во-первых, против Исы я ничего не имею, да и с первыми жрецами его, – тут патрон лукаво указал в сторону Магнуса, – мы не раз пели песни у костра, даже в Холмы их водили. Эти ребята знали толк в развлечениях и умели говорить с нами. Замечательное было времечко. Это потом за дело взялся Патрик и все испортил. Так вот, этот чудесный парень, ваш бог, выбрал отличное время, чтобы родиться. Не хотелось бы обвинять его в том, что он спер чей-то праздник, но некоторые традиции куда старше, чем вам кажется.
Через пару часов зал был убран гирляндами из хвойных веток, остролиста и омелы, на столиках и вдоль стен зажглись десятки свечей, возведя тепло и уют в новую, невообразимую степень и почти растопив тот сгусток льда, который я теперь всегда ощущал под грудиной.
– Другое дело! – одобрил Донни, благодушно жмурясь.
В последние дни он снова стал собой – энергичным, наглым, острым на язык. Приближение зимнего солнцестояния было тому причиной или то, что я перестал мотать ему нервы, – я предпочитал об этом не думать, просто радовался этому факту.