«Дзинь-дзинь-дзинь», – раздался тонкий звон первых, единичных, осыпающихся осколков.
Я беззвучно открывал и закрывал рот, как контуженная черепаха. В огромных серых колодцах, до краев полных лунного света, мерцали мои испуганные отражения. Я мысленно наложил острые черты лица на другие, хорошо знакомые, – и меня бросило сначала в жар, а потом в озноб.
Оставалось только проклинать свою избирательную слепоту.
– Т-ты же не можешь менять облик... – выдал я наконец почти обвиняюще.
– Не могу, – последовал ответ, – кроме как в первую ночь Йоля, если на то будет воля моего Короля. Таково условие гейса. Отчего-то Альбер дорожит моим обществом.
– Первую ночь... – отозвался я эхом, непроизвольно сделал шаг назад и тяжело опустился на скамью, услужливо ткнувшуюся мне под колени.
– Как жаль, не правда ли? Похоже, мы оба многое потеряли.
Госпожа Долгих Ночей села рядом. Ее колкий насмешливый тон не мог скрыть печали, которая так явно читалась во взгляде. Тонкая полупрозрачная рука плавно коснулась моих волос, нежно перебирая их.
– Прости, золотце. Сожаление – не лучший подарок на память. Разделенное на двоих, оно вдвойне тяжелее, – теперь ее голос звучал мягко и ласково.
И это оказалось хуже всего на свете.
Я окаменел. Застыл, забыл, как дышать. Гулкий, пронзительный звон заполнил пространство до самого неба, невидимый стеклянный купол разбился вдребезги и острые осколки его обрушились на меня со всех сторон.
Да я был столь слеп, что не сразу распознал фейри в другом его облике. Поделом мне. Но не узнать этот серебристый голос, эту нежную интонацию, это легкое прикосновение пальцев я не мог бы при всем желании. Слишком часто я о них вспоминал, слишком много они для меня значили...
– Ты? Это ведь ты? – забыв о неловкости, я подался вперед, желая разглядеть на дне серебряных глаз единственно верный ответ. – Те сказки о фейри, которые я помню?.. Но как? Как это возможно?
В разверзшейся бездне зрачков я разглядел смятение и такую давнюю горечь, что мне стало страшно.
– Мальчик мой, некоторые знания причиняют боль... Позволь мне уберечь...
– Нет! Я имею право знать!
Мне казалось, я уже готов ко всему: узнать, что это сон, или что я вдруг обзавелся завидными родственными связями, что я сошел с ума и все происходящее вокруг – лишь плод моей фантазии.. Но такого я не ожидал.
– Да, Арчи, эти истории были рассказаны мной, – прозвучал тихий ответ. – Но... не тебе.
Тяжелое, еще не осознаваемое до конца, ощущение потери настигло меня. Я понял только одно: моя единственная, тщательно оберегаемая ото всех ценность принадлежит кому-то другому. Этого оказалось достаточно, чтобы мир пошел волной и подернулся дымкой нездорового безразличия, за которой – я уже знал это, – рано или поздно должна последовать боль.
– Говори, – приказал я, смотря на свои руки. – Рассказывай все как есть, иначе – клянусь! – я возненавижу тебя до конца моих дней.
И обратился в слух, внемля голосу, рассказывающему последнюю, самую длинную сказку.
Госпожа Долгих Ночей, Владычица Тайных Кошмаров не была добра. Среди фейри она славилась дерзким, веселым нравом, среди людей – умением насылать плохие сны, безумие или страх. Дети Адама и Евы боялись ее и уважали. О тех, кому не посчастливилось вызвать ее недовольство, говорили шепотом и с ужасом.
Вот и той деревеньке не повезло. Наслушались новых проповедников, заклеймили Внушающую Ужас отродьем дьявола, истребили любимых ею серых лисиц, а значит, наказание свое вполне заслужили. И если всю деревню охватит приступ помешательства, стоит ли тому удивляться?
Госпожа шла по опустевшему селению. Людей не было жаль. Трусливые, мелочные душонки, предчувствуя расплату за свои делишки, они попрятались в дальних от леса домах в надежде, что яркий огонь и закопанный под порогом нож спасут их от ее гнева.
Тихая мелодия вдруг достигла ее чуткого слуха. Сбивчивая, но что-то в ней определенно было. Госпожа Долгих Ночей пошла за ней, и скоро увидела мальчугана лет шести, сидящего у кривобокого кургузого домишки. Малыш играл на плохонькой свирели и казался полностью увлеченным своим занятием.
При виде фейри ребенок вздрогнул, выронил неказистый инструмент и застыл, открыв рот, что само по себе было, в общем, не ново. Только вместо испуга глазенки цвета верескового меда так и лучились восхищением. Теплый солнечный лучик согрел холодное сердце Госпожи, и она не смогла не улыбнуться в ответ.
– Сыграй еще. Для меня, – впервые ласково попросила, а не потребовала она.
Мальчик радостно подхватил с земли свирель и снова исполнил простенькую мелодию. А Госпожа слушала, покачивая головой в такт, и безошибочно распознавала в ребенке особый талант и умение чувствовать музыку. Вот только свирель его никуда не годилась.