Про себя я всегда называл мистера Коннолли «дядюшкой», а чаще всего – «вредным старым хрычом». Слово же «опекун» использовал только для посторонних, чтобы избежать ненужных вопросов. А они возникали достаточно часто: «Где твои родители?», «Мы думали, ты сирота, разве нет?», «А это не твой дедушка?»... и прочая и прочая.
Оглядываясь назад, я понимаю, что те условия, в которых я рос, как минимум странны для нормальных людей. Я плохо помню своих родителей, мы расстались, когда мне было лет шесть. Пусть будет «расстались», хорошо? Я не люблю слово «бросили», тем более, что оно предполагает какие-то страдания с моей стороны, а их почти и не было. Скорее всего и до разлуки мы были не слишком близки. От отца мне запомнились только темные костюмы и запах табака, а от мамы – пестрый калейдоскоп нарядов, недовольное «Арчи, осторожно, не помни мое платье», а еще удивительные сказки, которые она рассказывала мне на ночь. Вот и все воспоминания.
Ну так вот, шестнадцать лет назад они уехали, оставив меня на попечение своего бывшего управляющего в Чикаго, того самого мистера Коннолли. В желчном старике не было ни грамма нежности, зато с избытком ответственности и порядочности. Могу побиться о любой заклад, что он не присвоил себе ни цента из тех денег, что родители оставили мне.
Он устроил меня в хорошую школу, разумеется, закрытую, чтобы я не докучал ему своим обществом, а во время каникул меня забирала к себе семья его племянницы. И меня, и мистера Конноли это устраивало. Чего не скажешь, о моем увлечении музыкой. Против классики он ничего не имел, кроме некоторого предубеждения, что это занятие больше подходит женщинам, а вот зажигательные ритмы джаза или бесконечные вызовы и ответы блюза вызывали у него стойкое негодование. Он называл их «происками дьявола» и резко осуждал мое желание посвятить им свою непутевую жизнь.
Музыка – единственное, из-за чего мы с ним ругались до хрипоты.
Переубедить меня ему не удалось – чем дальше, тем больше увлекали меня дерзость, непредсказуемость, глубина и настоящая «соль» черной музыки. И тогда дядюшка со свойственной ему прагматичностью и прямотой придумал поистине коварный план: едва я окончил школу, он продал дом, доставшийся мне от родителей, вместе с самым лучшим на свете фортепиано. И исхитрился оформить у нотариуса бумаги следующего содержания: он берет на себя обязательство оплачивать мое обучение в лучшем университете Чикаго и проживание там в течение всего периода моего обучения. Оставшиеся средства он грозился передать мне в случае моей женитьбы, но не ранее двадцати двух лет. Если же я не захочу продолжить обучение или изберу любое другое учебное заведение, то должен буду оплачивать учебу сам.
Таким образом я должен был или поступать в выбранный им университет, или ютиться несколько лет у него на правах приживальщика, или срочно искать хоть какую-то работу и угол.
Мистер Коннолли меня недооценил. В университет я, конечно, поступил. Но музыку не бросил: участвовал в университетской самодеятельности, а вечерами ходил на концерты лучших музыкантов города, копил карманные деньги и мечтал после учебы поехать в Новый Орлеан.
Дядюшка узнал об этих планах и нанес новый удар – лишил меня карманных денег. К глубочайшему его удивлению я не сдался: кое-как нашел несколько подработок: тапером в старомодном кинотеатре, где по-прежнему крутили немые фильмы, аккомпаниатором и – большая удача! – пианистом джаз-ансамбля в одной молодежной забегаловке.
Я крутился как мог, но денег все равно хватало в обрез и это учитывая то, что пока я учился, платить за еду и жилье мне не приходилось. Это наводило на грустные мысли. А потом изучение права принесло свои плоды, и меня посетила гениальная идея: в соглашении мистера Коннолли черным по белому прописано, что он платит за меня «пока я учусь в университете», но нигде не сказано, сколько именно я должен там учиться. Я десять раз перепроверил все бумаги, а потом начал так подбирать себе курсы, чтобы к концу четвертого года обучения учебный план ни одной специальности моего факультета не был выполнен полностью. Было нелегко, но я старался.
Потом я имел продолжительную беседу с профессором Стаутом, в результате которой он также едва ли не с лупой изучил соглашение между университетом и мистером Коннолли и разрешил мне в виде исключения учиться еще один год, разу уж мне так угодно.
Я был почти счастлив – у меня появилось еще двенадцать месяцев, чтобы собрать деньги на вожделенную поездку на родину джаза. Мне почему-то казалось, что после нее жизнь моя круто изменится к лучшему.