Вокруг царит безумие – хохочущий Том, жрица, бьющаяся в бесплодных попытках его остановить, ее помощники, распластанные по земле, Пинки, еле сдерживающий бросающуюся на него Нану.
Кто-то сжимает мое плечо – и меня слегка отпускает. По крайней мере, я снова дышу и даже в состоянии подняться с колен... совсем не помню, как я упал. Красное марево, застилающее взгляд, понемногу тает, однако наваливается ватная, парализующая усталость. Со стороны, словно зритель в кинотеатре, я смотрю на то, как Донни, в рукав которого я, оказывается, успел вцепился, чтобы не рухнуть снова, не отрывая взгляда от корчащегося Тома, отводит в сторону свободную руку, оголяет запястье, подносит его к губам, вспарывает кожу острым сверкнувшим клыком – рубиновые капли дождем проливаются в потухший было костер. Тот вспыхивает лиловым заревом – и густой туман стелется по земле, а меня начинает мелко колотить. Озноб или страх?
Том жадно втягивает воздух сквозь зубы.
– Ты не в силах убить меня, – доносится будто сквозь толщу воды голос Тома. Сиплый, прерывистый, словно что-то тяжелое давит ему на грудь. – Тебе недолго осталось.
– Разве я интересовался твоим мнением? – этот голос звучит знакомо – и странно: криком ворона и звоном струны из лунного серебра, свистом стрелы и лязганьем клинка. Виски стягивает жесткий обруч – и я окончательно теряю сознание.
Снится мне, как из пламени костра появляется огромный сияющий змей, сам сотканный из белого огня, склоняется надо мной – и боль послушно стихает. Змей качает треугольной головой, и она вдруг начинает неуловимо менять очертания, цвет – и превращается в серую лисью со смешными точащими вверх ушами, черными полосками вдоль морды и глазами, похожими на мерцающие звезды. Горячий шершавый язык касается раны на ладони осторожно, щекочуще... И от этого прикосновения по телу разливается блаженная легкость.
Очнулся я внезапно, словно внутри у меня прозвонил будильник, и некоторое время озирался, силясь понять, что изменилось за то время, пока я валялся в отключке.
Худшие мои опасения не оправдались: костер все еще горел, Пинки помешивал что-то в небольшом котелке. Змееподобная Нана жмурила круглые глаза и подбрасывала огню нехитрые подношения. Ма Като отпаивала дымящимся варевом укутанного в плед и дрожащего Тома. А я, оказывается, с комфортом устроился в кресле, предназначавшемся Донни. Сам фейри примостился рядом– на подлокотнике – с видом беспечным и почти скучающим.
– Что произошло? – спросил я, пытаясь сложить обрывки воспоминаний в единую картину. – Это ведь был не дух Джозефа.
– Ты не перестаешь удивлять меня, золотце! – фыркнул Донни, потрепав меня по волосам, как шестилетку, и начисто проигнорировав мой недовольный взгляд. – Вот тебе приз за догадливость! – и протянул бутыль, на дне которой плескался янтарный бурбон. Я машинально взял ее, хотя пить не собирался. И какое-то время с недоверием разглядывал левую ладонь – абсолютно целую, словно ее никогда и не касался острый нож. Да и вообще, чувствовал я себя на удивление хорошо. Для того, кто не спит уже вторые сутки и чуть было недавно не помер, и вовсе отлично.
– Дух Джо несвободен. – отозвался Пинки, – Он хотел прийти, но ему не позволили.
– Кто?
На этот вопрос ответила ма Като: поручив заботу о подопечном сидящим рядом женщинам, она приблизилась к огню.
– Тот, кто пленил Джозефа, мальчик. Колдун... я не встречала таких, кроме Геде. Сильный, очень сильный... и с чернотой в сердце. – Она покачала головой. Меж бровей ее пролегла вертикальная морщинка. – Он услышал зов – и явился сам. Бедный Том не скоро оправится после его присутствия. Да и остальные... – она снова вздохнула, но взяла себя в руки и продолжила объяснения: – Участники ритуала питают его своей силой через песни, танцы, кровь, сплетают нити собственных душ так, что получается единая сеть, соединяющая взывающих с лоа. Этот колдун оказался настолько могущественен, что сумел дотянуться до каждого, используя эти нити как поводок. Я заслужила справедливое недовольство твоего покровителя тем, что втянула в церемонию тебя, – жрица непроизвольно дотронулась пальцами до виска, и я только сейчас заметил на нем багровый ветвистый след, словно от удара молнией.