Мы тенью следовали за ним, отыгрывая роли до конца.
И я попал в ад...
– Что-то случилось? – спросил я, когда мы вернулись обратно в его кабинет.
– Это ты мне скажи. – Фейри резко повернулся, подошел ко мне вплотную и вынул из петлицы моего смокинга несколько черных восковых лепестков.
«Как?»
Я машинально протянул к ним руку. Нет, не восковые – живые, лоснящиеся, очень плотные лепестки большой черной лилии.
Вспомнились те же цветы, вложенные в открытые рты убитых.
«Уста их осквернены ложью»..
Берди ахнула.
Воздуха стало не хватать, и я торопливо развязал галстук.
– Выходит, он был там? – спросил я сдавленно.
– Не просто был, наш проказник решил передать нам горячий привет. Кто мог это сделать?Вспоминай-ка, золотце.
Я заходил по кабинету, прокручивая в голове недавние события. Выходило, что практически кто угодно. Любой из тех, кто крутился вокруг нас с Берди, похлопывал по плечу. Ловкость рук, немного рассеивающих чар – не-фейри и не заметят, а фейри не придадут значения. Мирддин? У него было море возможностей для этого. Те сидхе, которых я напугал...
С помощью Берди я вслух воссоздал шаг за шагом картину вечера, за исключением сцены в беседке, свидетелем которой я стал – о ней говорить я не был готов.
Донни выслушал меня с непроницаемым лицом, время от времени постукивая пальцами по поверхности стола.
– Не понимаю, для чего все это, – произнес он наконец. – А я не люблю чего-то не понимать.
– Он ненавидит людей, – высказался я. – Выбирает безобидных и добрых. И даже они недостаточно хороши в его понимании.
«Им нет прощения...»
Возможно, он таким образом мстит кому-то?
– Должно быть что-то еще.
– Знаете, что мне не нравится? – подала вдруг голос Берди. – В последнее время он слишком близко подобрался к нам: Джозеф – знакомый Пинки, отец Андреас – Магнуса, теперь эти лепестки...
– Ты права, сладенькая, нам стоит быть осторожнее.– Донни рассеянно погладил ее по рыжим волосам и улыбнулся тепло: – Присмотри-ка пока за порядком в зале. Мы спустимся чуть позже.
Берди понятливо кивнула, подхватила накидку и выскользнула за дверь.
А я остался под прицелом прищуренных глаз фейри. Он смотрел на меня и молчал. Довольно неловкий момент.
– Что сообщил тебе Мирддин? – спросил он наконец, расстегивая смокинг.
– Что цена за мою жизнь непомерна, – признался я.
– Это не ему решать, – прозвучало раздраженно. – Что еще?
– Что убивать меня уже поздно.
– Ага. – Он снял пиджак и откинул его на подлокотник кресла. – Он мог, к твоему сведению.
«Дзиннь», – тихо звякнули о поверхность стола серебристые запонки.
– Выходит, то, что ты жив, – его заслуга, а не твоя.
Фейри лениво встал и направился ко мне, на ходу закатывая рукава. Ничего хорошего это не предвещало.
– Слушай, я...
– Не знал, не думал, ничего такого не имел в виду, – сочувственно кивнул патрон, – но опять подставился. А нам, как ты слышал, следует быть осторожнее.
Он остановился в шаге от меня. Я стиснул зубы, решив про себя, что не сойду с места ни на дюйм.
– Я знал когда-то одного человека, – вдруг произнес Донни. – Он был молод, наивен, полон лучших намерений и непроходимо упрям и горд. Он старался помочь другим, но никогда не просил о помощи сам. Это кончилось скверно. Ты... – болезненная улыбка скользнула по его лицу, как луна в просвете облаков, – и сразу пропала, оставив лишь отражение в мерцающих глазах, – так похож на него...
Ладонь фейри легла на плечо. И я замер, не зная, как реагировать на это.
– Я часто думаю, под силу ли мне было предотвратить беду, и говорю себе да. Пусть бы для этого и пришлось прибегнуть к сомнительным мерам.
– Что ты ...?
– Молчи! – Его палец лег поперек моих губ. – Сколько раз я просил тебя проявлять осмотрительность? По-хорошему ты не понимаешь. – Я с ужасом понял, что не могу пошевелиться. В самом прямом смысле – ни пальцем двинуть, ни моргнуть, как в тот раз, когда он решил меня проучить.
Только тогда он был в бешенстве, сейчас же я читал на его лице решимость идти до конца – и обреченность. И это пугало намного сильнее.
– Утешит это тебя или нет, я рискую куда большим.
Нет, ни черта меня это не утешило. Оставалось только, как рыба, пялиться в переливающиеся раскаленным серебром радужки.
Левая ладонь фейри легла на мой лоб, правая – чуть выше живота.
И я попал в ад.
Во всяком случае, как-то так я его себе тогда и представлял.
Голова взорвалась. Под грудиной немилосердно жгло, и боль эта все расширялась, будто во мне рассверливали огромную дыру. Глаза ослепли от яркой вспышки, а на горле будто стянули удавку.