Внутри я орал, захлебывался криком, срывая связки. Но внешне не мог произнести не звука.
Не знаю, сколько это длилось. Мне казалось, целую вечность и больше.
Волна агонии схлынула в один момент, выкинула оглушенную жертву на берег, оставив головокружение и фантомные боли по всему телу. Чтобы не рухнуть, пришлось схватиться за стену.
– Больной ублюдок, – прохрипел я, когда снова смог говорить.
Справедливости ради надо сказать, что выглядел тот не сильно-то лучше моего. Бледный до сероватого пепельного оттенка, синюшные тени под глазами, кровавая дорожка из пробитой клыком губы – не фейри, а недобитый вурдалак.
Он приблизился и протянул ко мне руку.
О моем прискорбном состоянии говорит тот факт, что я не сделал даже попытки от нее закрыться или оттолкнуть, хотя и ожидал подспудно удара по лицу. Но он лишь стер пальцами слезы с моих щек и отошел в сторону.
– Можешь так и считать.
– Что ты сделал?
Самочувствие восстанавливалось на удивление быстро. Уже спустя несколько вдохов руки и ноги перестали дрожать.
– Усилил связь между нами. Не хочешь быть паинькой, будешь ходить на поводке.
– То есть?
Мерзкое ощущение удавки на шее вернулось.
Донни достал из ящика стола сигару.
– Не сможешь отходить дальше, чем я тебе позволю или делать, то, что мне не понравится, – пожал он плечами, наблюдая за тлеющим огоньком. Могу побиться об заклад, он специально выбирал такие формулировки.
По комнате поплыл знакомый аромат табака, полыни и ночных фиалок.
– Псих... – я даже рассмеялся от нелепости происходящего. – Ты все-таки настоящий псих. Собираешься везде таскать меня с собой, как шавку на веревочке?
Он отбросил волосы с лица и посмотрел в упор, выдыхая струйку дыма и выдерживая паузу.
– Можешь быть шавкой, – медленно произнес он, – а можешь стать лучшим напарником. Все зависит только от тебя.
– Напарником? – голос дал петуха. – Хорошо рассуждать, если ошейник не на тебе, да?
Он, кажется, хотел ответить, но передумал.
– Тебя ждут внизу, – махнул он рукой и придвинул к себе пачку писем, показывая, что разговор окончен.
В зал я спустился уже во вполне сносном состоянии. Страха перед будущим я не испытывал. Я прекрасно понимал, что, будь у Донни желание надо мной поглумиться, он бы давно мог доставить себе это удовольствие. Что, конечно, не мешало мне до печенок злиться на то, что меня снова ткнули носом в ошибки и на тот способ, которым, это было сделано.
Фейри не соврал: меня ждали. Мейси, отчаянно боролась со сном, но обещала не ложиться спать, пока не расспросит нас с Берди о том, как прошел прием. Больше всего ее интересовали женщины-фейри: правда ли они так красивы?
– Правда, – ответил я. – Очень. Смотреть на них можно бесконечно, как на звезды. И, подобно звездам, они кажутся очень далекими. Такой теплой и славной, как ты, среди них нет.
Подозреваю, это был не слишком роскошный комплимент. Мейси, однако, он пришелся по вкусу.
– Я переживала, вдруг какая-нибудь прелестница уведет тебя в страну фей? – смеялась она лукаво.
Я подумал, что ни одна из увиденных мной фейри, несмотря на всю их прелесть, не вызвала у меня желания бросить все и идти за ней в неизвестность. Правда, никто из них мне подобного и не предлагал.
Легкий ужин, приятная беседа, отличная компания... Меня наконец отпустило. Правда, когда Берди попыталась рассказать Мейси об Уэйне с его «инструментами» я так шикнул на нее, что она испуганно осеклась. Но этот эпизод можно не считать.
Чтобы окончательно обрести благодушие, я сел за пианино. Для души наигрывая разные мелодии, которые приходили в голову. И не отказал себе в мстительном удовольствии сыграть «Собачий вальс», когда Донни спустился к нам, чтобы проводить Берди. Судя по ироничному хмыканью у меня за спиной, шпильку он оценил.
Эта ночь подарила мне и маленькое нежное воспоминание: легкий, словно крылышко стрекозы, поцелуй Мейси. Скорее ласковый, нежели игривый. Его хватило, чтобы я растрогался как последний болван: давно уже никто не был так добр ко мне. Сам не подозревал в себе подобной сентиментальности.
Вернувшись к себе, я порадовался, что этот долгий день закончен, и можно, наконец, отдохнуть. Только радость моя оказалась преждевременной.
Холод. В этот раз он настиг меня первым. Я окунулся в него с головой, будто в прорубь, чувствуя, как он стремительно вымораживает внутри животворное тепло.
Протяжная песнь ветра звучала тихо, где-то на периферии сознания. Вокруг не было ни холмов, ни даже тумана, только сплошная, безразрывная тьма. Каждый шаг давался с таким трудом, будто к ногам были привязаны гири весом в несколько стоунов каждая. Это взбесило. Я открыл тропу, точнее попытался, но что-то неодолимо тянуло меня назад. Я попробовал еще раз, рывком – и меня сбил с ног не ветер даже – ураган, закружил так, что я перестал понимать, где верх, где низ, запел на разные голоса свою заунывную, все повторяющуюся песнь.