«И ребенка не пощадил, мразь...»
«Что же тебе нужно? Кто тебе нужен: я, Донни, все мы? Клянусь, я узнаю это, и тогда...»
Что «тогда» я не знал, но ясно понимал, что сидеть сложа руки не буду».
Тропу я открывать не стал и в бар влетел на всех парах, переполошил отдыхающих «лисиц» новостями и тут же отправился к ближайшей телефонной будке с невеселыми мыслями, что скоро буду помнить номера полицейского участка и агентства крепче, чем нотную грамоту.
Дежурный выслушал мою просьбу скорее связаться с инспектором и задумчиво протянул: «Это дело передано федералам, сэр». Я сказал: «Спасибо», повесил трубку и, не долго думая, перезвонил инспектору домой.
Харрис разбуженный бранился еще хлеще, чем Харрис бодрствующий. Из тех словесных конструкций, которыми он меня покрыл, можно было возвести не один небоскреб. Оказалось, что делом «горлодера» действительно заинтересовалась федеральное бюро и буквально с завтрашнего дня инспектор переставал иметь отношение к расследованию. Услышав, что речь идет о ребенке, он снова выругался и затребовал адрес и дополнительную информацию. Я выдал ему ту версию, которая предполагала, что это «подарочек» адресован специально «Лисицам», радуясь, что он не спросил, какого черта эти самые «Лисицы» ночью шарятся по двое по окрестным тупикам, и окончательно повесил трубку.
Возвращался я c некоторым беспокойством за Донни. Но опасения не оправдались: фейри переговаривался с Магнусом и Пинки и выглядел так же, как и всегда, только хмурился больше обычного да, встречаясь со мной взглядом, отводил глаза.
«Часа два с половиной назад»... «Никаких следов, как и раньше»... «Наверняка вложил в руку уже после смерти»...
Я осторожно приблизился к телу и рассмотрел его более подробно, стараясь абстрагироваться от навалившегося ощущения неправильности и жалости. Да, все в точности как и предыдущих случаях – кровь на теле, но не на земле, цветы на лице. И все же что-то отличалось. Приглядевшись, я достал из кармана платок и, обмотав им руку, дотронулся до бархатцев, прикрывавших глазницы. И замер.
– Глаза на месте, – сказал я вслух, возвращая цветы обратно. Но застывший взгляд очень светлых детских глаз так и стоял передо мной.
– Скорее всего, мальчик был слеп, – отозвался Донни, не выказав удивления. А значит, тоже обратил на это внимание. – Но посмотрим, что скажут эксперты Харриса.
– Если так, опознайть его будет проще, – добавил Магнус.
– Убийца кружит рядом и становится все наглее, но он торопится, а, значит, будет совершать ошибки, – вслух размышлял Пинки.
– Одну он уже сделал, – с мрачным удовлетворением произнес Донни и указал на руку с зажатой в ней свирелью, – так хотел посильнее меня достать, что дал неплохую зацепку.
«А ведь ему это удалось – достать тебя, – думал я, смотря перед собой. – И... проклятье, это не должно повториться, потому что.... Просто не должно – и все».
Харрис с подчиненными прибыл в рекордно короткие сроки. Взглянув на тело, он сразу отозвал Донни в сторону.
– Сделай так, чтобы эта мразь не дожила до суда, Дэр, – непривычно серьезно произнес инспектор. – – и проси, чего хочешь.
– Не доживет, – коротко ответил фейри, – просто найди родных паренька.
– Хоть одну хорошую новость я от вас услышу? – ворчал Харрис чуть позже, записывая показания.
– Хмм, Арчи, поведай-ка старому пню, у кого ты в последний раз видел свирель, – с гаденькой улыбочкой попросил фейри.
Я предельно честно рассказал инспектору о своей встрече с парнями семейки О'Кифф и описал приметы всех троих. При упоминании этой фамилии Харриса знатно перекосило.
– Теперь я даже рад, что у меня подрезали дело. Пусть федералы сами разгребают это дерьмо.
– Федералы? – сделал стойку Донни. – Туман и терновник! Ты же не хочешь сказать, что … – И вдруг резко обернулся и только что не зашипел.
Я проследил за его взглядом и обнаружил, что сцена пополнилась тремя действующими лицами.
Их шагов я не слышал, и складывалось впечатление, что они появились из ниоткуда – просочились сквозь стену или же сошли со скрытой тропы.
Тот, что выступал впереди, сразу обращал на себя внимание: среднего роста, подтянутый, в коричневом клетчатом костюме и кепи в тон, в плаще, наброшенном на плечи на манер мантии. В руке – длинная тонкая трость, хотя с первого взгляда было ясно, что трудностей с ходьбой он не испытывает и дряхлостью не страдает – на вид ему можно было дать лет тридцать от силы. Мой взгляд сам собой задержался на его обуви – замшевых сапогах, вытертых, ветхих, настолько не вяжущихся всем остальным, что я сразу заподозрил неладное.