Я позволил себе немного попялиться в пустоту, потом придал лицу устало-дружелюбное выражение и спустился в зал.
И сразу наткнулся на Донни.
– Все в порядке, золотце? – осведомился он, дефилируя от стойки с двумя тяжеленными подносами, гружеными всякой снедью.
– А? Да, нужно подписать кое-какие бумаги, но это ждет.
– Тогда прихвати-ка вон то блюдо. Крошка Бри cгоря наготовила столько, что нам и за неделю не съесть.
Я прихватил. И пережил этот обед, плавно перешедший в ужин. И следил за разговорами, и утешал Мейси с Бри, и хлопал по плечам Магнуса и Пинки, и вообще казался отличным малым Арчи, а не тем, кем был на самом деле.
В конце вечера Донн объявил:
– Сегодня плачьте о себе и о Берди, ребятки, с завтрашнего для возвращаемся к работе. Дел накопилось по горло. Бри, ты лучшая из хозяек. Золотце, загляни ко мне, когда проводишь Мейси.
Я кивнул – это здорово облегчало мне задачу.
Через час я уже стучал в дверь его кабинета. С очередным вариантом «Кабанчика» и неизменными яблоками на подносе.
– А без этого никак? – тяжко вздохнул фейри и отложил в сторону дротики, которыми был утыкан еще один портрет Шекспира, выдранный, похоже, прямо из книги.
– Никак, теперь мы с яблоками неотделимы друг от друга, – хмыкнул я.
– Ну если это плата за твое общество, тогда ладно, – сменил Донни гнев на милость. Даже ноги со стола изволил снять. – Может так я даже снова сумею их полюбить. Но учти: ты пользуешься моей слабостью. Не стыдно?
Рука дрогнула и бокал тихонько звякнул, стукнувшись ножкой о столешницу.
– Ни капельки, – «Как хорошо, что я не фейри и умею врать». – По-моему я молодец. Но ты сказал «снова», то есть раньше они тебе нравились?
– И даже очень, только было это давно, еще до изгнания. Ты напоминаешь мне о тех временах, – патрон помолчал, мечтательно улыбаясь, потом откинулся на спинку кресла: – Но я хотел поговорить не об этом.
– Сначала лекарство, потом дела, – я требовательно постучал пальцем по основанию бокала.
Донни закатил глаза, но подтянул его к себе ближе.
– Парни Орри пока не нашли Кулина, но приглядывают за домом Донала О'Киффа и еще парой интересных мест. А я вот думаю, не зайти ли нам с другого конца. – Фейри несколько секунд гипнотизировал взглядом бокал, а потом на одном дыхании, в три глотка опустошил его, отставил подальше и скорчил пиратскую физиономию.
– Что ты имеешь в виду? – глухо спросил я, стискивая пальцы и вдавливая краешки ногтей в ладони.
– Что по-твоему он собирается делать с флейтой? Выйти на Мичиган-авеню и дать концерт? Эт могло сработать в срдние века, но для свременных мгаполисов мелковато... не нходшь?
Жесты его становились все более разболтанными, речь – невнятной, взгляд – рассредоточенным, на щеках зарозовел нездоровый румянец.
Он замолчал и медленно поднял на меня удивленные, широко распахнутые глаза.
– Ч... что эт , золтце?
Смотреть на это было невыносимо.
– Настойка рябины, которую дал мне Одзава, помнишь? Я влил ее в коктейль...
Он оперся руками о стол и попытался встать на ноги. Ему это даже удалось, но шатало его при этом, словно молодой ясень при шквалистом ветре. Хватило легкого подергивания связующей нас невидимой нити, чтобы он потерял равновесие и рухнул обратно в кресло.
– Зачем... ты... так? – он тряхнул головой, не желая поддаваться отупляющему дурману, и больше не сводил с меня глаз.
Если бы он разозлился, начал обвинять меня или угрожать, мне было бы намного легче. Но он действительно пытался понять, будто ждал, что сейчас я скажу: «Ха-ха, попался, это просто дурацкий розыгрыш!»
Его новую попытку подняться я присек, снова дернув за нить, на сей раз резче, и удерживая ее, не позволяя ни двинуться, ни слова произнести. Чертов последователь Крысолова был прав: когда веревки натянуты, только сила определяет, кто из двоих марионетка, а кто – кукловод. К этому моменту я был уже куда сильнее Донни. Думаю, будь он в нормальном состоянии, он нашел бы способ меня остановить, но рябина туманила разум, не давала мыслить быстро и ясно.
«Или это шок от твоего предательства».
Да, или так.
Я подошел к нему сам. Развернул кресло и присел рядом.
– Прости меня, если сможешь, Донни, – сказал я. «Если вообще можно простить такое»... – Я и правда не вижу другого выхода, но это нисколько меня не оправдывает, понимаю.
Было тяжело и больно... очень больно. Но я не взялся бы сказать, чью именно боль я ощущал – его, мою, нашу общую? Да и какая разница – я в любом случае сделал бы то, что должен был.