Мы стояли напротив входа в «Блэкхок», а это весьма людное местечко поздним вечером, когда здесь играют музыканты.
«Будет неприятно, если Кулин попытается вырваться и устроит тут переполох», – пришло мне в голову и я чуть сильнее сжал его руку.
Но он умудрился подложить мне свинью куда поувесистей.
Сначала он задышал поверхностно и часто, потом принялся растирать свободной рукой переднюю часть шеи, будто она внезапно воспалилась, а потом – пожалуйста, пусть я никогда больше не увижу подобного! – он с остервенением вцепился пальцами в собственное горло, пробивая кожу ногтями насквозь, и с воплем рванул его со всей силой обезумевшего от отчаяния фейри. Раздался мерзкий хлюпающе-рвущийся звук, будто лопнул мокрый канат, брызнула в стороны кровь. Когда я спохватился и попытался зажать его шею руками, Кулин уже заваливался на меня с отрешенной улыбкой на лице. Последнее, что он сделал перед тем, как испустить дух – вложил мне в руку склизкий от крови ошметок.
Кто-то кричал, визжал истошно, гудели клаксоны, а я все стоял столбом от шока, с трудом понимая, что только что произошло. Раздался пронзительный свисток.
– Эй, ты, руки вверх!
Я с трудом понял, что этот выкрик адресован мне. Моргнул. Отпихнул в сторону подступающего ко мне полицейского тело Кулина, чем вызвал новую волну испуганных воплей, почти машинально открыл тропу, желая только одного: исчезнуть отсюда – и шагнул прочь с Уобаш-авеню.
Куда? Я и сам толком не понял: до конца тропы я не добрался. Сел прямо на землю, ошалело водя взглядом по сторонам: размытые стены домов в пелене сизого, уютного тумана, земля, мои руки, испачканные липкой бардовой жижей, ботинки, снова земля.. и рядом в натекшей лужице комок свежего мяса с чем-то хрящеватым...
Тут пелена отупения спала, желудок резко подскочил к горлу – и меня вывернуло наизнанку, и рвало долго, жестко, до спазмов, до колик, слез и всего прочего, что прилагается к этому малоприятному процессу.
«Дрянь.. О господи, какая ж дрянь....»
Отмучившись, я зашарил трясущимися руками по одежде в поисках платка. Таковой наконец нашелся, и, когда я вынимал его, на землю из того же кармана выпал блокнот и услужливо раскрылся на последней исписанной странице..
«Элайза Т. Смитсон, Эрни Тодуэй», – значилось там. Имена последних читателей «Правдивой истории Крысолова из Гамельна». Чернила на первом имени оказались смазаны, а вот буквы второго были прописаны очень четко. Пока я вытирал лицо и руки, взгляд сам собой скользил по их контурам.
– Так, ну и что мне теперь делать? – спросил я вслух. Звук собственного голоса, даже слегка сиплого и со сбитым дыханием, успокаивал, и я продолжил в том же духе, копируя насмешливую интонацию патрона: – Давай-ка думай, золотце, говорят, иногда помогает.
Я усмехнулся: да уж, хорошо, что Донни далеко от этого безумия. Так куда спокойней. А что до основного вопроса...
Я прикрыл глаза и начал шаг за шагом вспоминать нашу встречу с Кулином, будто вновь просматривал пленку с уже знакомым фильмом. Его интонации, его голос, его слова...
Я мог о заклад побиться, что убийства были ему отвратительны, он их вовсе не желал, но при этом ясно сказал, что убивал по своей воле. А, значит, как минимум сам верил в это. Ведь фейри не способны лгать. Мог ли чертов «флейтист» завладеть его разумом, как он проделывал это с людьми? Возможно ли подобное в принципе? Кулин казался крайне усталым, измученным, нервным, но присутствия в нем того, другого я не заметил. Тогда ради чего?
«Спроси у Донни Дэра»... Спрошу, если, конечно, он захочет со мной разговаривать, если останусь жив, если … Слишком много всяких если, я бы не стал на них рассчитывать.
Потом я собрался с духом и, накрыв платком руку, поднял с земли свою страшную добычу. Дурнота подступила было с новой силой, но меня отвлек туман: он подобрался совсем близко. Он ластился и терся о мои колени, поднимался выше, тянул ко мне сизые щупальца-руки. Ласково омывал лицо, ладони, плечи, плотно укутывал темный сгусток, бывший не так давно частью Кулина.
Когда туман отступил, на платке не осталось ни следа крови – только небольшая полупрозрачно-белая штуковина, отдаленно напоминающее трубку, внутри которой роились серебряные искорки. Голос фейри...
При мысли о том, чтобы поднести ее к губам и попробовать извлечь даже пару нот, меня замутило едва ли не хлеще, чем прежде. Нет, нет и еще раз нет!
– Итак, план таков, – подытожил я вслух: – засыпаю, зову одного недоделанного демиурга, отдаю желаемое, отнимаю у него дьявольскую флейту и убиваю его самого. Тут и сказочке конец, всем спасибо за внимание. По-моему, неплохо.