«Поговорю с ней об этом после Рождества», – решил я, взвесив все за и против.
Тем более, что собрание влиятельных семейств было назначено на двадцать второе число. Одзава с О'ши с удовольствием проходились по этой благодарной теме, восхищаясь идеей всеобщего предрождественского примирения мафиозных кланов, достойной слезливой голливудской истории.
Город понемногу погружался в праздничную суету: яркие афишы, сверкающие витрины, вертепы в парках и на площадях, плакаты с румяными пузатыми Санта-Клаусами. Не сказать, чтобы я особенно любил этот праздник, но именно в тот год так хотелось поддаться чудесной сказке и поверить в чудо, что все свободное время я шлялся по улицам Чикаго, пытаясь поймать всегда ускользающее от меня ощущение счастья, надежды и уюта. Клин клином, как говорится. Мейси часто сопровождала меня в этих прогулках.
– О, вот и начался всеобщий переполох по случаю дня рождения упрямого мальчишки из Назарета! – радостно провозгласил Донни как-то под вечер, когда мы вернулись с охапкой свертков и пакетов. – Бри, крошка, пора украсить зал.
– Ты что, тоже отмечаешь Рождество? – слега обалдев, спросил я, наблюдая за тем, как наша брауни с радостным «сейчас-сейчас, Донечка, одну минуточку» несется в кладовую.
– Ну, во-первых, против Исы я ничего не имею, да и с первыми жрецами его, – тут патрон лукаво указал в сторону Магнуса, – мы не раз пели песни у костра, даже в Холмы их водили. Эти ребята знали толк в развлечениях и умели говорить с нами. Замечательное было времечко. Это потом за дело взялся Патрик и все испортил. Так вот, этот чудесный парень, ваш бог, выбрал отличное время, чтобы родиться. Не хотелось бы обвинять его в том, что он спер чей-то праздник, но некоторые традиции куда старше, чем вам кажется.
Через пару часов зал был убран гирляндами из хвойных веток, остролиста и омелы, на столиках и вдоль стен зажглись десятки свечей, возведя тепло и уют в новую, невообразимую степень и почти растопив тот сгусток льда, который я теперь всегда ощущал под грудиной.
– Другое дело! – одобрил Донни, благодушно жмурясь.
В последние дни он снова стал собой – энергичным, наглым, острым на язык. Приближение зимнего солнцестояния было тому причиной или то, что я перестал мотать ему нервы, – я предпочитал об этом не думать, просто радовался этому факту.
За день до знаменательной встречи в «Норе» объявился Дэриан.
Дело было в первой половине дня. Я сидел в своей комнате, услышал его голос и высунулся наружу.
– Доброе утро, мистер Ди, Донни сейчас нет.
– Знаю. Я искал тебя, – заявил он.
И пока я хлопал глазами, достал из внутреннего кармана веточку бузины с мелкими черными ягодами и с видом посла, вынужденного отдать дикарю величайшую ценность, вручил мне.
– Госпожа Видящая желает говорить с тобой сегодня в полночь, – пояснил он свои дейстия.
– Э.. О чем? – брякнул я, пытаясь понять, чем сумел привлечь внимание этой суровой дамы.
– Понятия не имею. – Как Дэриан не пытался это скрыть, досада проступила в его холодном голосе. – Темнейшая передо мной не отчитывается, знаешь ли. Тебе тоже лучше бы помалкивать о вашей встрече, Грейстон. Никто не должен о ней знать, ясно?
Да что уж непонятного.
Весь день я терзался тяжелыми предчувствиями. К вечеру тревожность поутихла, уступив место томительному ожиданию. Гостей сегодня прибыло столько, что Мейси с Магнусом еле сумели их разместить. А вот патрон так и не появился. Впрочем, он заранее предупредил, что в первую ночь Йоля ему будет не до нас. Отчасти я даже обрадовался этому факту: не пришлось снова врать и что-то скрывать.
За четверть часа до полуночи я поднялся к себе, посомневавшись немного, переоделся в смокинг, взял в руки ветвь бузины и очутился... в лесу.
«Никакого разнообразия», – буркнул я себе под нос.
Я немного кривил душой. Этот лес отличался от резиденции Мирддина, и от прозрачных окраинных перелесков. Высокие силуэты деревьев казались вылитыми из смолы на фоне чернильного неба, протягивали к нему руки-ветви, вознося молитву луне. В ответ на воззвание небо щедро бросало вниз охапки горнего пуха: мягкие хлопья не спеша, покачиваясь, словно маленькие легчайшие маятники, опускались на землю, укрытую тонким белоснежным одеялом. Где-то вдали слышалась музыка и звонкий, переливчатый смех.