– Вот как?
Тот скользнул в руку в сияющей перчатке и через минуту исчез в складках плаща Владыки.
А под подбородок ткнулось что-то холодное и жесткое, заставляя поднять голову и встретиться взглядом со... Смертью. Ее глаза оказались зеленее листвы, мха, зеленее патины и самых ярких изумрудов, зеленее зеленого в его абсолюте. И так похожи на вечность...
– Как зовут тебя?
Да, я знал, что вручить свое имя сидхе означало вложить в его руку клинок, которой может быть использован против тебя. Но разве можно лукавить перед лицом смерти?
– Арчи Грейстон, Ваше Величество.
Сложенный веер, который казался мне острее клинка, был медленно опущен. Немигающий ледяной взгляд еще какое-то время изучал меня.
– Что ж, Арчи Грейстон, ты оказал мне добрую услугу.
С истинно монаршим достоинством мне была протянута рука, которую надлежало поцеловать. Мраморно-белая, идеально вылепленная мужская рука, на которой не было перчатки.
Я замер. Пальцы на моем плече сжали его так, что я чуть не вскрикнул.
«Не смей».
Я поклонился со всем почтением, на какое был способен.
– Простите, Ваше Величество, я не достоин подобной чести.
Уголки губ Альберона слегка приподнялись, обозначив полуулыбку. На меня он уже не смотрел, взгляд его был обращен к стоящей рядом со мной даме.
– Проводи этого чрезмерно скромного юношу, госпожа. И возвращайся. Наш разговор еще не окончен.
Последняя сказка
Госпожа Долгих Ночей шла очень быстро, я слегка отставал, как то было положено. По напряженной спине ее было ясно, что она очень... очень зла. На все мои попытки поблагодарить ее за неожиданную помощь она лишь коротко презрительно хмыкала, ухитряясь выразить этими звуками все свое негодование и благородную ярость. Я утешал себя тем, что разглядывал венец из звезд в ее волосах. Вблизи оказалось, что эти звезды вплетены в побеги серебряного терна с острыми лучистыми шипами.
Мы приблизились к одной из дальних беседок, но вместо того чтобы пройти мимо, моя провожатая с удивительным проворством втянула меня внутрь. И, резко обернувшись, зашипела:
– Давно не умирал, душа моя? Соскучился по острым ощущениям и решил для верности сам прийти смерти в руки?
В ее голосе плескался яд. И яд этот был горек.
Поначалу я улыбался, внемля ее голосу как музыке. Потом смог уловить смысл отдельных слов. И только после этого, очень постепенно, просачиваясь в сознание сквозь спасительную пелену неведения, до меня дошла вся ирония и двусмысленность положения, в котором я оказался.
Я вдруг ясно услышал тот характерный звук, с которым по стеклу расползаются трещины.
«Дзинь-дзинь-дзинь», – раздался тонкий звон первых, единичных, осыпающихся осколков.
Я беззвучно открывал и закрывал рот, как контуженная черепаха. В огромных серых колодцах, до краев полных лунного света, мерцали мои испуганные отражения. Я мысленно наложил острые черты лица на другие, хорошо знакомые, – и меня бросило сначала в жар, а потом в озноб.
Оставалось только проклинать свою избирательную слепоту.
– Т-ты же не можешь менять облик... – выдал я наконец почти обвиняюще.
– Не могу, – последовал ответ, – кроме как в первую ночь Йоля, если на то будет воля моего Короля. Таково условие гейса. Отчего-то Альбер дорожит моим обществом.
– Первую ночь... – отозвался я эхом, непроизвольно сделал шаг назад и тяжело опустился на скамью, услужливо ткнувшуюся мне под колени.
– Как жаль, не правда ли? Похоже, мы оба многое потеряли.
Госпожа Долгих Ночей села рядом. Ее колкий насмешливый тон не мог скрыть печали, которая так явно читалась во взгляде. Тонкая полупрозрачная рука плавно коснулась моих волос, нежно перебирая их.
– Прости, золотце. Сожаление – не лучший подарок на память. Разделенное на двоих, оно вдвойне тяжелее, – теперь ее голос звучал мягко и ласково.
И это оказалось хуже всего на свете.
Я окаменел. Застыл, забыл, как дышать. Гулкий, пронзительный звон заполнил пространство до самого неба, невидимый стеклянный купол разбился вдребезги и острые осколки его обрушились на меня со всех сторон.
Да я был столь слеп, что не сразу распознал фейри в другом его облике. Поделом мне. Но не узнать этот серебристый голос, эту нежную интонацию, это легкое прикосновение пальцев я не мог бы при всем желании. Слишком часто я о них вспоминал, слишком много они для меня значили...
– Ты? Это ведь ты? – забыв о неловкости, я подался вперед, желая разглядеть на дне серебряных глаз единственно верный ответ. – Те сказки о фейри, которые я помню?.. Но как? Как это возможно?
В разверзшейся бездне зрачков я разглядел смятение и такую давнюю горечь, что мне стало страшно.