Ему очень-очень было нужно домой.
Он беспомощно оглядывался в поисках выхода, но вертикальные стены уходили влево и вправо насколько хватало глаз. Ручей петлял меж ними — то полностью скрываясь под мусором, то освобождаясь вновь, и пенился мутной жижей, когда перехлёстывал через какую-нибудь вещь, упавшую поперёк русла.
А наверху, над ним — шоссе тоже петляло, уволакивало изгибы асфальтовой ленты за каменистые бугры, совершенно одинаковые по обоим сторонам. И казалось совершенно немыслимым, что за несколько часов Бус уволок Картофельного Боба так далеко-далёко от его поля, что на многие мили простиралась теперь одна и та же панорама — склоны холмов, щебень и глина, столканные бульдозерами в огромные кучи… и твёрдый слежавшийся грунт обочины, жёсткая цепкая травка, прорастающая из всех щелей и трещин.
Картофельный Боб навсегда потерялся на самом краю мира.
Он был — заблудшая душа.
Он увидел, где кончается мир… и вся прочая обитаемая земля — более не желала с ним знаться.
Это было ужасно. Картофельный Боб почувствовал, что глаза его опять наполняются слезами, а душа наполняется тоской… И, словно откликаясь на его неумелые слезы — с неба тоже заморосило, закапало… обильно, хотя и кратковременно. Две дождевые капли, крупные и тяжёлые, как камушки — с размаху шлепнули Картофельного Боба по темени. Он ойкнул и накрыл голову перевернутыми лодочками ладоней. По ним сразу же забарабанило. Другие капли падали слева и справа от него, разглаживая непросыхающую грязь, что расковыряли рваные носки Картофельного Боба…
И бесноватый ручей на самом дне — понемногу прибавлял в скорости течения.
Что-то нежное и невесомое — вдруг коснулось его голой шеи… и отпрянуло раньше, чем Картофельный Боб сумел понять, что это такое…
Он закрутил башкой из стороны в сторону, и оно опять прикоснулось — к щеке. Потом робким и мимолётным касанием тронуло его за ухо…
Картофельный Боб поймал его, наконец, взглядом…
Лёгкое и пушистое… оно висело в воздухе так буднично и естественно, словно и впрямь совсем ничего не весило. Картофельный Боб придвинулся к нему так близко, что едва не коснулся вытаращенным глазом. Осторожно, словно боясь обидеть Картофельного Боба, оно чуть-чуть отодвинулось — ровно настолько, чтобы случайное движение воздуха не затащило его под распахнутое веко. Оно по-прежнему оставалось рядом с его лицом — пушистый белёсый парашютик покачивался от дыхания Картофельного Боба, и крохотное тёмное семечко под ним болталось, описывая такие же крохотные искривлённые окружности.
Картофельный Боб шагнул к семечку ещё раз… как ему показалось — шагнул прямо в него, в пушистое невесомое облачко… и оно снова отодвинулось, и снова повисло неподвижно перед самым носом. Он то ли шёл, то ли уже бежал к нему, и всякий раз оно отплывало на расстояние осторожного шага, словно окликая Картофельного Боба, приглашая следовать за собой. И он следовал — ничего не видя вокруг, кроме этого невесомого и пушистого — вслепую перебирая носками чавкающий грунт на склонах мусорных куч.
Ведь, это же было именно то чудо, о котором рассказывал ему дядюшка Чипс!
То самое, несбыточное и неуловимое, что заставляло плакать его Папашу — хмурого и неопрятного Стрезана, механика федерального найма, рукава которого всегда подвёрнуты и по локоть вымазаны сизой смазкой. Раньше у Картофельного Боба не особо-то укладывалось в голове, что такой строгий дядюшка, как самый старший Стрезан, привыкший буднично свежевать своих механических жертв, раскладывать их внутренности по верстаку и потом копаться в них — вообще способен заплакать… Но теперь Картофельный Боб верил дядюшке Чипсу, и вполне понимал дядюшку старшего Стрезана — это пушистое и невесомое чудо, встреченное им на самом краю мира, было способно заставить расплакаться самое чёрствое сердце.
Оно манило Картофельного Боба за собой, и он торопился следом — спотыкаясь и путаясь ногами в мусоре, и наступая в чавкающие полости луж, и забираясь в узлы цепкой проволоки.
Должно быть — это продолжалось целую вечность.
Так легко было напрочь забыть о времени, о часах и милях — если следуешь за кем-то, не глядя под ноги и не озираясь назад, не видя перед собой ничего, кроме одной лёгкой цели, летящей по ветру.
Картофельный Боб и позабыл о времени.
Позабыл о неприступности каменных стен и выборе пути. Ему было так легко и спокойно сейчас — он смотрел только вперёд, на пушистый парашютик, что вёл его сначала с кучи на кучу, постепенно поднимаясь по ним всё выше и выше…, а потом повёл наискось через склоны незнакомых холмов.