Роберт Вокенен остановился посреди площади и обвёл взглядом всё это. Городок словно корчил ему рожи — ухмылялись вывески, пристально отблёскивали стёкла нескольких витрин. Зато бесчисленные лужи — слепили. На площади тоже было совершенно безлюдно, только у одной из бесцельно распахнутых дверей валялась большая линяющая собака — пучки шерсти вразнобой торчали из пегого бока.
Роберт Вокенен засмотрелся на собаку, и она почувствовала его взгляд — подняла голову и часто-часто задышала, вывалив ленивый розовый язык.
Роберт Вокенен крутнулся на каблуках — ему почудился приближающийся звук мотора от шоссе. Он поспешил туда, к стеклянной будочке…, но вовремя понял, что этот звук никак не может издаваться бусом, и умерил темп. Рокот мотора, что накатывался сейчас на городок — был слишком отрывистым, слишком бренчащим, чтобы нести солидных пассажиров из одной дали в другую. Он мог принадлежать, разве что, какой-нибудь местной колымаге.
Роберт Вокенен на всякий случай всё равно поискал её глазами… и вскоре увидел — разлапистую чёрную запятую, вихляющуюся по шоссе. Она приближалась, медленно и неуклюже — то замедляясь до полной остановки, то поддавая газу и шуму… и тогда сизые клубы топливных выхлопов несколькими шлейфами окружали её со всех сторон.
Чем ближе она подкатывала, тем размашистее и ломанее становилась её траектория. Роберт Вокенен даже отпятился подальше за обочину — из опасения, что эта колымага, чего доброго, соскочит с асфальта и придавит его.
Но колымага так и протарахтела мимо — шаткая, как табуретка на слишком высоких и узких колёсах, и такая же угловатая… с дырчатым кожухом вместо кабины и деревянным коробом, притороченном сзади вместо кузова. Капотная решётка, прикрывающая мотор, то ли убрана нарочно, то ли вовсе не была предусмотрена конструкцией — все железяки дрожали на виду, все шкивы и ременные передачи вращались, задевая друг друга и неистово при этом дребезжа. Отовсюду, из всевозможных щелей — коптило напористым сизым дымом и воняло разогретым почти до кипения мазутом.
Следя взглядом за колымагой, Роберт Вокенен ещё издали увидел светловолосую голову водителя. Им оказался почти мальчишка — долговязый и тощий. Синяя рубашка механика была ему велика — внушительные валики закатанных рукавов придавали мальчишке довольно нелепый вид. Нижняя часть рубашки тоже была скатана в ролик и завязана узлом на животе…
Всё это Роберт Вокенен разглядел без особых усилий — решетчатая кабина колымаги просматривалась насквозь. Вращались, высоко подкидывая весельные лопасти протектора, огромные задние колеса. Между ними и рычащим мотором также не было никаких кожухов — бились голые валы, и оттого казалось, что колымага неприглядно трясет промежностью на ходу.
Роберт Вокенен проводил её взглядом, заслоняясь ладонью от зеркального блеска луж. Полотно федерального шоссе было стандартно-ровным, но вот же — колымагу всё равно трясло, и сиденье прыгало под мальчишкой, слишком жёсткое для его тощего зада. Временами сиденье подкидывало его кверху настолько резким пинком, что мальчишка не спешил плюхаться обратно — так и оставался полусидеть на корточках, теряя ногами тугие педали… Именно от этого колымага то взрыкивала, ускоряясь, то переходила с прежней тряской рыси на шаг-вразвалочку, сипя моторным хрипом где-то в нижнем регистре.
Мальчишка, которого избивало сиденье, как-то умудрился заметить Роберта Вокенена на обочине — то ли почувствовал на себе его пристальный взгляд, то ли вообще отличался наблюдательностью. Проезжая мимо, он оторвал одну из своих смешных воробьиных лапок от неукротимого руля и помахал Роберту Вокенену сверху, после чего опять что есть силы вцепился в обод. Несмотря на всю поспешность, его жест вышел вполне императорским — Роберт Вокенен вдруг ощутил острую досаду на себя, на свой вид, на потрепанную и промокшую одежду… и, конечно, на отсутствие шляпы на голове.
Странное было дело — светловолосый щуплый пацан с шевелюрой, в которой жил ветер, в отцовской рабочей одежде, представился ему сейчас чуть ли не в роли гарцующего верхом аристократа…, а он Роберт Вокенен, солидный муж престижной профессии, в дорогом твидовом костюме, даже в таком, забрызганном грязью виде стоящим больше, чем эта бренчащая колымага — ощутил себя оборванцем-плебеем, почтительно попятившимся за обочину.
Должно быть, — подумал Роберт Вокенен, — это всё оттого, что я не на своём месте сейчас…