Колымага протрусила мимо, прежде чем эта мысль смогла как следует оформиться, и Роберт Вокенен не спеша додумывал её, глядя на подпрыгивающую, удаляющуюся спину мальчишки и шлейф брызг, метущий от задних колес…
Этот парнишка… вот он — на своём месте… Это чувствовалось. Он вырос на этом бренчащем сидении, и он повзрослеет на нём, а потом и состарится на нём же… Но пока он ещё молод и дерзок, пока он не привык признавать своё место, пока ещё кажется ему, что мир — это распахнутые широкие дороги… и прыгающий в его руках руль ощущается, должно быть, как поводья породистого скакуна. И лишь отсюда, с обочины, уже хорошо видно, что конь его — далеко не породист…
Никогда, — с горьким облегчением подумал Роберт Вокенен, — никогда и никому не стоит сходить с однажды проторенной для тебя дороги…
Не стоит уходить за обочину слишком далеко…
Да, чего уж там, — отрезал он, — не стоит вообще за неё заступать… Ничегошеньки там нет, из-за чего стоило бы мочить ноги… Только дурная трава, только кривые стволы, только мокрые листья, липнущие к роже… Только психопаты с лопатами, нацеленными в лицо острым краем…
Оставайся на тропе, Стрелянный Лис, — грустно сказал он себе, роняя вниз козырек ладони, из-под которой рассматривал колымагу. — Всегда оставайся на своей тропе…
Порыв ветра вдруг взъерепенил лужи, и на Стрелянного Лиса накатила отчаянная, кромешная тоска — чувство чего-то безвозвратно упущенного или давным-давно пережитого и напрочь позабытого…, но Роберт Вокенен упрямо сглотнул эту тоску. Ничего… Нет такой грусти на свете, что не смогла бы однажды минуть…
Колымага вдали рыкнула в последний раз и вдруг вильнула, съезжая с дороги. Там не было никакого перекрёстка или съезда — колёса провалились в ковыль, и следом канула дырчатая железная кабина. Было видно ещё, как взлетела под самую крышу светловолосая макушка, подброшенная ухабом, потом трава сомкнулась — как омут.
Роберт Вокенен отвернулся — слишком поспешно, чтобы мы могли посчитать, что эта картина оставила его равнодушным.
Но он был твёрд… твёрд, как никогда.
— Никогда не сходить больше с асфальта, — напомнил он себе, стискивая зубы.
И повторил ещё раз — как гулкую, опустошающую мантру:
— Никогда… не сходить…
Он злился на самого себя… Боже мой, как же он злился…
Он зашёл в стеклянный павильон бус-станции, не затворяя дверь за собой, и простоял там, в этом аквариуме, несколько долгих минут — отрывисто вдыхая с улицы запах асфальта, залитого дождём… Это привело его в чувство. Не сразу, но привело… Он вытер лоб и затряс рукой, сгоняя капельки едкого пота с ладони. Внутри бус-станции было жарко и настолько влажно, что речная рыба спокойно могла бы жить здесь — прямо на полу… Даже строчки расписания единых федеральных маршрутов — расплывались на отсыревшей покоробленной фанере, наползая одна на другую. Это лишь добавило ему раздражения… Пришлось подойти ближе к расписанию и, чтобы прочесть самые верхние строчки — Роберт Вокенен долго балансировал на цыпочках, взбешённый тем обстоятельством, что средний рост здешнего фермера, видимо, намного превышал его, Роберта Вокенена, рост… даже обутого в туфли с модной, утолщающейся к каблуку подошвой.
Он с трудом разбирал полинявшие строчки, пока не нашел нужную… потом с облегчением опустился на полную стопу.
Ближайший бус из Приттсбурга на Приттстоун — ожидался чуть больше часа спустя. Что ж… это время вполне его устраивало. Не так мало, чтобы сломя голову носится по лужам городской площади в поисках магазина, рыская от одной вывески до другой и опасаясь опоздать…, но и не настолько много, чтобы выносить этот чёртов городишко дольше необходимого.
Роберт Вокенен распечатал билет-отсроченной-оплаты в федеральном терминале и покинул павильон, стеклянные стены которого успели так запотеть изнутри от его дыхания, что панорама залитой дождём площади, когда он вышел наружу — показалась настолько ему контрастной, будто была на самом деле плакатом в две краски… серебристо-серой и зелёной.
Он пересёк площадь, расталкивая ногами надоедливые мелкие лужи — представляя, будто пугает маленьких рыбок.
Он прошёлся вдоль ряда фанерных вывесок, слева направо, как пишем — изучая их, будто очередное расписание.
Магазинчик, похожий на тот, что был нужен Роберту Вокенену — отыскался почти в самом начале торгового ряда. Роберт Вокенен сразу брезгливо отметил его, но упрямо прошёл весь намеченный путь до конца улицы… так и не встретив, однако, ничего более подходящего. Тогда он вернулся к его застеклённым дверям… гораздо более пыльным на его взгляд, чем мог бы позволить себе приличный магазин.