— А я… готов заняться толкованиями… Смотрите, сегодня мир шепнул нам обоим на ухо, что… и жизнь человека, и шахматная игра — имеют очень много общего между собой…
Его язык ещё не заплетался, но мысли уже явно обрели некоторую путаность. Роберт Вокенен поморщился — толстяк прыгал с пятого на десятое. Только что говорил о магазине, а теперь о шахматах, опять о кюммеле, о своём бродячем предке… Он решил пока не возражать хозяину магазина — хотя бы пока его дрожащие колени достаточно не окрепнут, чтобы дать дёру отсюда.
— Это же просто для наглядности… Глядите, если представить, что пустой стаканчик — это пешка…, а полный до краев — ну, не иначе, как ферзь… — продолжал нести чушь толстяк. — То, что тогда? Нет, вы скажете, что есть много других фигур, покрупнее пешки и помельче ферзя — а мы тоже можем их обозначить, наливая примерно… до половины… Или наливая иной напиток — не кюммель, а скажем, бурбон… — он качнулся было в сторону бутылочной витрины, но передумал и махнул на неё рукой… — Неважно, вы ведь и так поняли, о чем я говорю… Так вот… и пешка, и полный до краев ферзь — могут однажды сделать случайный ход, и оказаться на одной и той же клетке… — он накрыл пятерней один из стаканчиков и переставил его, грохнув о прилавок с такой силой, что едва не расколол стеклянное донце… — Но результат… — Он помолчал, изображая раздумья над шахматной доской… — Результат этих ходов будет разным. Опытный путешественник в балахоне и с кюммелем во фляжке — это одно. Пешка в шерстяных брюках — совершенно другое, господин приезжий… И им лучше не оказываться в одной клетке одновременно — не так ли?
Роберт Вокенен почувствовал, что мышцы на его животе начинают судорожно сокращаться.
— Хуже для пешки, — добавил толстяк, разглядывая его в упор. — Не для ферзя…
Роберт Вокенен сглотнул и тотчас пожалел об этом — из-за всё ещё напряженного горла этот звук вышел слишком уж громким.
— Ведь именно это с вами и произошло, господин приезжий? Вы оказались пешкой на чужой клетке?
Роберт Вокенен осторожно прокашлялся.
— Так вы примете у меня дорожные чеки?
— Я же уже сказал вам — нет, не приму… — толстяк по-бычьи упрямо мотнул головой. — Я не желаю повторять ваших ошибок. Но, как и обещал — оставлю сейчас вас одного в магазине… Только прикончу бутылку и… уйду. Сами возьмёте, что вам там нужно… только дверь закройте, не оставляйте нараспашку.
— Без наличных? — уточнил Роберт Вокенен.
— Наличные… В дороге наличные были бы очень кстати, — неожиданно утратил решимость и задумался толстяк. — Но, так как у вас их всё равно не густо — я не вижу смысла требовать вместо них правительственную резаную бумагу. Вы можете заплатить мне тем, что разожмурите свои уши, наконец… Давайте, допивайте свой стакан…
— Мне нужна шляпа, — будто подписывая устный договор, объявил ему Роберт Вокенен. — В вашем магазине продаются головные уборы?
— Разумеется, вам она нужна, — согласился толстяк. — Я ещё с порога заметил, как ярко блестит ваша плешь.
Сказав это, он поднял разом обе руки — жестом не то извиняющимся, не то протестующим:
— Говорю не для того, чтобы вас обидеть… А, впрочем, — он заглянул в узкое горлышко бутылки и подмигнул там кому-то — не иначе, как своему уменьшенному до размеров пробки отражению. — Впрочем, обижайтесь, если хотите… У вас на темени — большущая розовая плешь, и это крыть вам совершенно нечем…
Он опять подмигнул, на этот раз Роберту Вокенену… и захохотал, неопрятно дёргая щеками.
— На меня напали в лесу, — зачем-то пояснил Роберт Вокенен. — Поэтому я в таком виде.
— Вас ограбили?
— Нет, но…
— А, понял — у вас не оказалось с собой наличных, — неистово обрадовался толстяк. — Только дорожные чеки, ха-ха… Ха! Лихо же вы обвели грабителя вокруг пальца.
— Это был не грабитель, — Роберт Вокенен насупился. — Ему не нужны были деньги…
— Точно… Ему была нужна ваша шляпа!
Толстяк снова захохотал… и хохотал довольно долго.
— И всё-таки вы — пешка! — назидательно произнес наконец толстяк, нацеливая на него указательный палец. — Пешка с большущей плешью, и в мокрых брюках к тому же. Пешка без шляпы, ха-ха-ха…
Закипая, Роберт Вокенен медленно поднялся со стула.
Толстяк перестал гоготать и выжидающе уставился на него через прилавок.
— А вы, должно быть, считаете себя ферзём? — заговорил Роберт Вокенен, тщательно подбирая слова.
Толстяк молчал — словно ожидая, что будет дальше.
— Только бывают ли ферзи с такими здоровенными животами? — выпалил тогда Роберт Вокенен, сам наклоняясь к прилавку навстречу толстяку. — Подобный живот — наверняка мешает ходить… по крайней мере — ходить так далеко, как ходил ваш дед… Или, по-вашему, ходить пешком — это удел пешек? Но ведь… — и он многозначительно скосил взгляд на заставленный стаканчиками прилавок, — пешка почти никогда не бывает на доске одна…