— И что?
— А то, что я видел своими глазами — того оврага, который так напугал вашего деда, скоро и не останется вовсе. Его уже засыпали до половины. Пока что там устроен мусорный отвал…, а уж чего-чего, но мусора ваш округ производит столько, что им можно доверху заполнить любую брешь в земле. Через год или два Гильдия Перевозчиков развернёт там дорожное строительство, и континентальные бусы станут ходить напрямую от Приттстоуна, минуя Приттсбург — до самого побережья. У них пропадёт нужда заезжать в Мидллути по дороге. Вот тогда ваш городок сможет никогда не просыпаться! И вас не будут будить ото сна такие навязчивые типы, как я!
Он осмелел настолько, что по-свойски облокотился о прилавок и одним широким движением руки сдвинул в сторону все расставленные перед ним стаканчики — и пустые, и полные.
Толстяк смотрел на него оторопело.
— Разожмурьте-ка и вы свои уши, господин мечтательный лавочник, — сказал тогда Роберт Вокенен, подражая развязному тону толстяка… — и я вам сам расскажу сейчас про вашего деда. Правда такова — у него так и не случится потомка-переселенца, достойного продолжателя вашей с ним чемоданной эстафеты… Даже если вы и вправду закроете свой магазин… то, уж конечно, не для того, чтобы уйти в странствие, куда глаза глядят. Вы встанете в хвост очереди за государственной компенсацией, потом вложите её в акции одной из трёх картонажных компаний на выбор и проведёте остаток жизни, лелея биржевые сводки на третьей странице «Делового вестника»…
Произнеся это, Роберт Вокенен вдруг содрогнулся — то ли икнув от волнения, то ли испустив самую настоящую отрыжку… и опять почувствовал вкус проклятого кюммеля, поднявшийся из нутра и обволокший верхнее нёбо.
Теперь это был запах осени… сена, тихо догнивающего в копне, забытой на опушке леса под нескончаемым дождём. Фермер прозевал и не убрал его сразу, а теперь — не было смысла гнать трактор из-за одной мелкой копны, да и сена на фермах уже не нужно столько, как раньше…
— Судите по себе? — недовольно прогудел толстяк.
— Сужу по вашему деду, — отрезал Роберт Вокенен. — Он выпивкой заканчивал своё путешествие, а вы — начинаете…
Толстяк молчал, сраженный наповал. Щеки его пунцово светились в полумраке.
— Оставайтесь у своей обочины, мой вам совет, — сказал ему Роберт Вокенен. — Государственная компенсация не покроет полной стоимости магазина и, если вы не сумеете быстро и с толком вложить деньги, то можете забыть о праздной жизни, на которую рассчитываете… Каждый должен оставаться на своём месте — лично меня этому дорога уже научила. Впрочем, — он пожал плечами, — если хотите, можете попробовать. Ха! Переложить бутылки с витрины в чемодан и немного побродить с ним по окрестностям. Это здорово прочищает мозги. Но — приготовьтесь к зуботычинам. Или к тому, что какой-нибудь псих расшибёт все эти кюммели и бурбоны о вашу же голову! Ваш дед, может, и летал на спине у ветра, но — тогда времена были совсем другими… и вы, если задумали проделать то же самое, то особо не надейтесь, что ветер будет попутным… В этом мире не существует больше необъятных просторов, и не существует дорог в никуда из ниоткуда — весь мир поделен на федеральные округа. Чем раньше вы это поймете, тем будет лучше…
Толстяк медленно и понуро опустил голову.
— Убирайтесь… — сказал он, и голос его был скучен до скрипоты.
Он ткнул горлышком бутылки в первый попавшийся стаканчик — всё так же безошибочно-точно, но уже без прежнего задора.
Роберт Вокенен улыбнулся ему… потом улыбнулся себе, и тронул пальцами неподвижную, унявшую нервный тик щеку.
Он был доволен собой.
Да, Стреляный Лис попался…, но снова сумел вынуть голову из петли, одолел и этого толстого увальня.
— Мне нужна шляпа, — сказал он, отступая на шаг от прилавка.
— Убирайтесь, — повторил толстяк угрюмо.
— Вы обещали меня обслужить, — напомнил Роберт Вокенен. — Таков был уговор.
— Обещал, чёрт вас побери! Но у меня нет шляп. Я не торгую головными уборами. Какой олух будет покупать шляпу в придорожном магазине?
— Тот, у кого её сорвало ветром.
Толстяк только махнул на него рукой и опрокинул стаканчик.
Прощай, дед из детских воспоминаний… — подумал Роберт Вокенен, глядя на толстяка, который сгорбился над прилавком так, будто стал вдвое ниже ростом.
Ветер пронёсся снаружи вдоль улицы, швырнул очередную горсть пыли в витрину, и так уже затёртую песком почти до полной потери прозрачности.