Прощай… — почудилось вдруг Роберту Вокенену.
Прощай, скиталец-балагур, сам выбирающий себе дороги и с кем выпить… Прощай, семейная легенда… прощайте, сладкие грезы. И прощай последний козырь, хранимый за душой на всякий случай.
— Тогда покажите мне дорожный костюм, — сказал он вслух. — Любой целый пиджак подойдёт. Такой, в чём меня пустили бы в континентальный бус, и не погнали бы из купе бизнес-класса.
— Ищите сами, — буркнул толстяк. — Только меня не трогайте. Магазин в вашем распоряжении. Берите, что нужно и проваливайте отсюда.
— Я по-прежнему готов выписать федеральный дорожный чек, — успокоил его Роберт Вокенен.
— Делайте, что хотите… — сказал толстяк и отвернулся.
— Хорошо, — кивнул Роберт Вокенен. — Я оставлю чек на прилавке. Пейте свой кюммель…
Он отыскал среди стеллажей, забитых рухлядью, одёжную стойку и, не почти глядя, полагаясь больше на удачу, чем на здравый смысл — сделал выбор между двумя висящими на ней пиджаками… легкомысленно-светлым и коричнево-конторским, с подшитыми кожей локтями. Они оба были ему не совсем по размеру…
Потом аккуратно переписал стёртые цифры с ценника на бланк дорожного чека и поставил снизу размашистый вензель.
Позади, над прилавком — висел густой дух свежескошенной травы… Столько кюммеля было расплескано сейчас по стаканчикам, что становилось понятным — толстяк намерен управиться с покосом задолго до вечерней зари…
Роберт Вокенен усмехнулся. С того места, где он стоял, не было видно ни одной ненаполненной кюммелем пешки… и, если бы бутылка была бездонной — толстяк, должно быть, все фигуры обратил бы сейчас в ферзей. Роберт Вокенен положил чек на прилавок и, заметив напоследок, как зыркнул хозяин магазина на этот листок бумаги, совершенно, по его словам, ничего не стоивший — придавил бланк донышком полного до краёв стаканчика.
Ему захотелось сказать напоследок что-нибудь меткое и совершенно убийственное… что-то вроде: «Вам мат, господин гроссмейстер!», но он вспомнил-таки про мускульные жгуты на предплечьях толстяка, про прорастающий сквозь суставы рыжий волос на кулаках, и сдержался…
Глава 15. Ещё немного про Роберта Вокенена
Зеркальный блеск от множества луж, рассыпанных там и сям по вокзальной-площади-без-вокзала — опять ослепил его, как только он вышел наружу.
Роберт Вокенен каблуком затворил за собой упирающуюся дверь, и несколько минут слепо пялился в этот блеск… потом выпустил ручку и сделал несколько шагов вперёд, совершенно не различая земли под ногами. Это было — словно ходить по небу, спотыкаясь о солнечные лучи… Постепенно слёзное свечение в глазах чуть притупилось — он пересёк площадь, сделав по пути изрядный крюк, чтобы обойти стороной давешнюю дрыхнущую собаку. Та по-прежнему расслабленно валялась на боку — то ли выбрав единственное сухое место на всей площади, то ли попросту впитав всю воду мокрой паклей собственной шерсти.
В этот раз собака не смотрела на Роберта Вокенена. Ей было начхать на его поражения и его победы. Пегие клочья на её загривке шевелились от ветра, а вот хвост — тяжёлый, свалявшийся до войлочной плотности и скреплённый воедино многочисленными репьями — лежал неподвижно…
Казалось — вообще ничто не могло её заинтересовать.
Мир, вращающийся вокруг — совершенно не касался этой собаки. Кого-то могли до смерти забить ногами в лесу неподалёку… кто-то мог занять чужой дом и считать, что отныне это навечно…, а кто-то сейчас судорожно выдёргивал босые ступни из глины, бредя обратно к своему дому, с плачем и воплями разыскивая его среди раскачивающихся и гудящих дождевых струн, и всё никак не находя… — какое собаке было до всего этого дело?
Даже дождь, простудивший Серого Человека, не смог бы её разбудить… бессильный против векового войлока её шерсти. Вот сменится эпоха — и тогда она, может быть, перевернётся на другой бок…
Да, странно устроен этот мир…
Роберт Вокенен глубоко вдохнул зеркальную мокроту, которая здесь, над безымянной площадью — должно быть заменяла собой обычный воздух… Нужно было спешить — надравшийся толстяк в магазине отнял у него слишком много времени. Роберт Вокенен плотнее запахнул только что купленный пиджак и глянул на наручные часы — их циферблат, едва показавшись из-под пиджачного обшлага, тотчас обволокся тем же зеркалистым блеском, что и вся площадь вокруг.
До прибытия буса, проходящего через Мидллути на Приттстоун, оставалось совсем немного.
Будочка у края шоссе сияла, начисто отмытая дождем. Зелёно-голубой простор остального мира просматривался сквозь неё, как через увеличительное стекло — выпукло и укрупнённо. Роберт Вокенен подошёл к обочине и встал рядом с ней — словно занял очередь за дорожным призраком.