Редкие капли и ещё более редкие листья отвесно падали с веток двух осин…, а он стоял под ними, бережно держа шляпу на весу.
Она была куда красивее и тоньше, чем та, которую дал ему дядюшка Чипс. Она была красивее даже, чем чёрный бархат на голове строгого дядюшки Израила. Несмотря на смятое поле и морщинистую впадину на боку… эта шляпа была прекрасна.
Наверное, — с благоговением подумал Картофельный Боб, — это самая красивая шляпа на свете.
Самая главная шляпа мира!
Он понял это и даже охнул от восторга.
Несомненно, когда он отдаст такую шляпу дядюшке Чипсу, взамен утерянной — тот простит его и не станет кричать на Картофельного Боба, не станет смотреть на него строго.
Картофельный Боб обрадованно наморщил лицо и всхлипнул, благодарно тронув верхушки травы свободной от шляпы ладонью. Боль в его груди опять качнулась, как потревоженный маятник — тронув изнутри путаницу ребер. Придерживая эту боль и даже прикрыв её шляпой для верности, Картофельный Боб плёлся прочь из леса — в ту сторону, где не было ещё ничего видно из-за тесно сомкнутых ветвей и травяных узлов, но где, однако, вспоминалась дорога к дому… там кончался подлесок, и высокая трава опадала… мягчела земля и раздвигались просторы… Боль здорово мешала идти, ёкала при каждом шаге, и потому Картофельный Боб часто останавливался и переводил дух. Видимо, эти остановки порой выходили долгими… Картофельный Боб и раньше не очень хорошо чувствовал ход времени, а теперь, из-за этой боли и зрительной ряби — и вовсе потерял о нём всякое представление…
Небо над ним — то серело, то яснилось…
Иногда ветер разгребал в небе завалы облаков, и Картофельный Боб чувствовал пристальный, будто запоминающий взгляд солнца растрёпанным своим затылком. Тогда он настораживался и замирал, стискивая драгоценную шляпу, и готовый в мгновении ока нахлобучить её на голову. Однако облака были слишком суетливы и густы, слишком многочисленны на ограниченной площади видимого неба — солнце, едва проглянув, тотчас вновь снова тонуло в них, рассерженно чиркая по кромкам облаков жёлтым огнём.
Картофельный Боб вступил в ту высокую вредную траву, что росла по кромке Близкого Леса. Следы, что оставил неизвестный, так и петляли перед ним, зачем-то то и дело забираясь в самые густые заросли и остервенело потом выпутываясь из них. Картофельный Боб бездумно шёл по этим следам, и шелуха дурных семян, потревоженная его плечами — осыпалась за шиворот. Высокая вредная трава цвела…, но она цвела почти всегда, без оглядки на сезоны. Тяжёлые жуки гудели вокруг, зарываясь рогами в пыльцу… иногда пробовали присаживаться верхом на валкие стебли, но без успеха… и опять раздражённо раскрывали жёсткие надкрылья.
Их мир был столь же шаток и непрочен, как и мир в месте «далеко-далёко»… или же это они были слишком тяжелы и могучи для этого мира…
И всё равно… пусть никак не уживаясь, но летучие жуки и высокая вредная трава — продолжали упорно цепляться друг за друга.
Картофельный Боб видел их обоюдные неуклюжие попытки прийти к гармонии — нет, ничего у них не выходило. Чёрным перламутром отливали горбатые спины. Зазубренные лапки тщетно пытались найти опору и удержаться на ней. Картофельный Боб протиснулся сквозь высокую вредную траву, так и оставив за спиной их натруженное неумолчное гудение.
На плотной земле федерального пустыря, как всегда, стояли лужи… зелёные и густые — с трудом вытаскивая увязающие ноги, Картофельный Боб преодолел и это препятствие… Его поле лежало впереди — поднявшись на цыпочки, он уже мог увидеть тугие клубки ботвы, колеблющийся под ветром картофельный горизонт.
Рогатые жуки правы, — подумал он, через силу ускоряя шаги. — На свете нет ничего лучше своего поля или своей травы…
Ему понравилась эта мысль: если шальной ветер взял и вынес тебя куда-то за привычные пределы — постарайся вернуться как можно скорее…
Кусты картофеля зашевелились при его приближении, и Картофельный Боб кожей почувствовал всё нарастающий и нарастающий шелест впереди. Что-то было не в порядке… Плети шелестели совсем не так, как привык слышать своё поле Картофельный Боб… был теперь в этом шелесте какой-то посторонний звук — утробный и плоский, почему-то напомнивший Картофельному Бобу те штабеля раскисшего картона, что он видел на дне пропасти…
Не в силах совладать с собой — он припустил им навстречу. Боль, уже задремавшая было в груди — встрепенулась, ожила. Картофельный Боб хрипнул горлом, почти сразу же сбившись с дыхания. Это не имело уже никакого значения — первый пограничный ряд картофельных кустов наклонился ему навстречу, словно шелестящее зелёное море выходило из берегов.