Картофельный Боб давился слезами — сердце его было теперь сплошным скользким сгустком боли… Перевернутой чернильницей, из которой растекалась по нутру чёрная душная злость.
Он принялся было собирать рассыпанный картофель, укладывая его кучкой, пытаясь облегчить клубням хотя бы последние минуты страдания — а собственное чёрное сердце всё душило и душило его… Воздух вокруг кипел — был сыр и обжигающе горяч…
На поле навалилась, а потом и закончилась ночь…, но не было конца этому скорбному труду… Картофелины — всё находились и находились вокруг. Их было великое множество — молчаливые трупы, выглядывающие повсюду из земли… как после большой войны. У Картофельного Боба оттягивало ладони, когда он сносил их в общую груду по несколько за раз. Но многие, безвестные, до сих пор оставались под землёй — кусты, разумеется, никто не выкапывал, как положено… Злой Человек просто дёргал кверху макушку ботвы и встряхивал ею…
Говорят, что раньше, до обычных людей, сюда пришедших — в этих местах жили одни Злые Люди. Увидев на своей земле чужака, они хватали его за волосы и полосовали поперёк лба острым ножом — вот точно так же сдирая скальпы с голов. Картофельный Боб слышал о старых временах на проповедях, куда тётушка Хамма иногда водила его за руку, но сам никогда не смог бы поверить в такое…
А теперь те злые времена вдруг вернулись — Картофельный Боб тонул коленями в своём изувеченном поле…
Ладони его скорбно черпали прах — он запускал их в землю до самых пястных костей, бережно подводил под ещё погребённые картофельные тела, вынимал их на поверхность. На этой части поля рос недавно высаженный молодняк, ещё слишком сочный и неокрепший, чтобы считаться взрослым и быть готовым улечься в корзину… ещё с прозеленью на боках. Абсолютно неоправданная ранняя смерть.
Одна юная картофелинка была ещё жива — отозвалась на его прикосновение протестующим писком.
Картофельный Боб замер, боясь шевельнуться… Потом, совсем перестав дышать, бережно прощупал земляную мякоть вокруг картофелинки — не сохранился ли где целый корень…, но так и не нашёл ни одного… Картофелинка часто-часто дышала под тоненькой пористой кожурой. И тут уже ничего нельзя было сделать — она с каждым вздохом всё сильнее скукоживалась и тяжелела в его ладонях.
Такая молодая… — надрываясь, подумал Картофельный Боб.
Он вынул затихшую картофелинку из земли и отнёс к остальным.
Осторожно положил её у края этой братской могилы, поднимающейся уже выше его колен… В глазах по-прежнему было багрово… Кровяные полотнища надувались и опадали… Он даже не вспомнил о прекрасной и драгоценной шляпе, которую лес подарил для дядюшки Чипса — она так и осталась лежать на меже…
Зато Картофельный Боб отыскал и поднял ту осиновую палку, которая недавно поставила ему подножку и уронила его…
Палка была не бог весть каким грозным оружием. В расщепленный комель набилась влажная земля, а противоположный конец слишком сильно пружинил в руках. Картофельный Боб отломал гибкую вершинку и одним движением провернул её в кулаке, начисто сдирая кору.
Медленно, едва поднимая ноги, он пошёл через поле — к своему домику на противоположном его краю… больше не опираясь на палку, словно на трость, а судорожно сжимая её за обломленный торец…
Другой конец, увесистый от налипшей земли — раскачивался у самой тропы, изредка чиркая по ней…
Домик выплыл из чёрного-и-кровяного марева в его глазах — как наваждение.
Картофельный Боб даже не удивился, когда почувствовал, что Злой Человек всё ещё находится там, внутри. Дверь была неправильно-широко распахнута, и красивые сухие листья, которые Картофельный Боб по одному приносил на крыльцо, куда-то исчезли.
Через несколько десятков шагов присутствие внутри кого-то чужого — уже ощущалось кожей… и ещё от домика пронзительно пахло дымом, нещадно палимым деревом, сором и тряпками, которые зачем-то сжигали в печи. Изнанку трубы мазали красноватые отблески затухающего огня. Утренние сумерки делали всё вокруг каким-то мягким и расплывчатым, как буквы на отсыревшей газете… понемногу они растворили в себе и дом, и трубу, и Картофельного Боба, что подходил ближе и ближе. Этот час между истёкшей ночью и рассветом Картофельный Боб так любил когда-то… сидел на крыльце и мечтал, перебирая красивые листья. Теперь же, в предрассветных сумерках — дом выглядел хмурым, насупленным… словно и он тяготился чужаком внутри себя.
Картофельный Боб тронул босой ногой деревянную колоду, что лежала вместо нижней ступеньки, и немного постоял — пережидая боль, вдруг опять ставшую такой острой… надрываясь от тяжелой хрипоты в груди. Та всё никак не отпускала — трещала и хрустела, превращая его грудь в мусорную корзину, набитую пересушенной травой для сжигания. Тяжёлая рука боли то и дело трамбовала эту траву в корзине — сминая и уплотняя, притирая вплотную к хрупким ненадёжным рёбрам.