Картофельный Боб за несколько попыток сморгнул кровящую в глазах черноту и поднялся выше на один шаг, задевая палкой за ступеньки. Под ногами чавкнуло, доски крыльца были мокры — наверное, Злой Человек недавно пытался отмыть затоптанное Картофельным Бобом крыльцо, но от неумения только пуще развёл грязь. Картофельный Боб поскользнулся на ней, и сверзился со ступенек, наделав шуму.
Что-то стояло рядом, прислонённое к наружной стене… и, когда Картофельный Боб едва не рухнул прямо на него, оно вдруг протяжно и высоко зазвенело…
И тотчас Картофельный Боб услышал, как Злой Человек зашевелился внутри…
Там заскрипело деревянное — кресло подвинули, шаркнув ножкой о выступающую половицу. Картофельный Боб яростно сузил глаза — Злой Человек находился где-то около печи… там, где неровный щелястый пол. Потом коротко взвизгнула и сама половица, когда Злой Человек наступил на неё. Для Картофельного Боба этот скрип был столь же хорошо читаем, как комбинация прижатых струн понятна опытному гитаристу. Даже сквозь коптящую и клубящуюся черноту в глазах, даже сквозь дощатую дверь, распахнутую неправильно-широко, но всё же не настежь — Картофельный Боб не глазами, а взвывающим сердцем увидел, как Злой Человек вскакивает из кресла и отходит от печи, привлечённый этим звоном снаружи… как быстро идёт в обход стола, ориентируясь в неярком свете печного пламени, разлитого внутри дома и так же густо обволокшего стены, как яичный желток обволакивает скорлупу изнутри.
Пока Злой Человек, натыкаясь на пусть и редкую, но незнакомо расставленную мебель, пробирался к двери — половицы под ним играли гаммы, мелодии скрипа и хруста, знакомые Картофельному Бобу до мелочей. И этот Чужой здесь Человек исполнял их вовсе не так бездарно, как показалось Картофельному Бобу поначалу — хоть то и дело сбивался с шага, но наступал, в общем‑то, правильно… Картофельный Боб и сам ходил по дому от печи до двери похожим маршрутом — ему самому нравилось скрипеть этой половицей… Что-то странно знакомое было в его походке, и это что-то — совсем не вязалось с ужасом, только что произошедшим на поле…
Картофельный Боб шевельнулся на крыльце, довольно бестолково переступил босыми ногами по мокрым ступеням… и опять задел в предрассветной этой темноте за инструмент, что Злой Человек оставил снаружи. Те звонкие витые сухожилия, что уже разбудили Злого Человека — опять ожили, опять предупреждающе заголосили… будто сказали Картофельному Бобу:
— … Па-да-та-там…
Этот звук, этот струнный вопль — тоже показался Картофельному Бобу очень-очень знакомым… он словно бы слышал однажды, как кто-то издавал его в лесу, среди притихших осин… прибавляя этими шершавыми медными звуками что-то новое и хорошее к миру, уже полностью придуманному для него однажды.
Но чёрное марево, что надувалось перед глазами Картофельного Боба — толком не давало ему времени остановиться и подумать… Когда мелодия дощатого скрипа дозвучала до своей заключительной ноты… и поперёк струны ударило визгливое крещендо двух косо приколоченных половиц у самого порога — Картофельный Боб уже отвёл руку с осиновой палкой назад, далеко-далёко за плечо…
И, уже как следует размахнувшись, уже обрушивая палку сверху вниз — на то место, где вот-вот должна была возникнуть из желтоватого печного полумрака голова Злого Человека — Картофельный Боб понял вдруг, о чём так и не успел подумать: шаги человека-в-доме были совсем не то, что шаги человека-на поле… Тот был маленький и грузный, и на поле он увязал в землю по самые щиколотки, а потому и доски пола под ним должны были бы скрипеть совсем по другому — более протяжно, более одышливо… Его шаг слишком короток, и он должен был бы наступать на каждую из половиц, даже на хорошо прибитые, молчащие — а оттого в мелодии его приближения должны были возникнуть паузы, мгновения неурочной немоты… и тогда мелодии не получилось бы вовсе… А шаги человека-в-доме были широки и стремительны — он не тянулся до следующей дощатой клавиши, а просто шёл по ним, прижимая весом и освобождая… небрежно и неумело, но — правильно…
Шаги человека-на-поле и шаги-человека-в-доме — это одно и другое…
Слишком долго эта мысль рождалась в голове Картофельного Боба. Он знал, конечно, что от природы был тугодумом — и это всякий раз немного огорчало его. Но никогда ещё Картофельный Боб с таким отчаянием не жалел о неторопливости своих мыслей. Никогда ещё она, эта неторопливость — не доводила его до беды.