И тогда страшно и протяжно закричала чёрная птица за лесом. И ударила крылом, распарывая тишину…
И Картофельный Боб закричал вместе с ней… и громче неё… и кричал дольше, чем кричала она…
Глава 17. Оба Боба
Он медленно и постепенно прорастал сквозь грунт обочины. Камешки и твёрдые песчинки, невесть откуда взявшиеся в почве на этих широтах, обдирали ему щёки. Чуть выше земля была прикатана до прочной корки, как лед на озере. Было очень трудно… трудно и даже больно — прорастать сквозь неё…
Наконец, ему удалось…
Серый, как едва-едва разбавленная темнота, свет — вдруг забрезжил где-то впереди.
Он упёрся лбом в эту твёрдую корку, уже дробящуюся от постоянного нажима многих других, что пытались прорости до него, и надавил — очень сильно, до ломоты в дёснах. Корка подалась, пошла сквозными трещинами, такими глубокими и чёрными, что ему показалось на миг — это у него лопаются глаза от напряжения. Трещины секли корку налево и направо, рвали её на фрагменты, на мозаичной величины обломки…
Он давил и давил на неё снизу, и корка приподнялась над его макушкой, и раздалась в стороны с еле слышным погребальным выдохом — раскрывшись, как цветок… отваливаясь целыми пластами от глубоко процарапанных щёк…
И свет окреп, не брезжил больше — дёргался, дребезжал…
Он выдохнул облако колючей земляной трухи и перевернулся набок. Небо едва заметно бледнело над ним — тусклое, как разбавленное грязной водой молоко. Тихо, как в обмороке, стояла рядом трава — волнами колышась от ветра, но совершенно при этом не шелестя…
Он сам трясся, как эта трава — грудь ходила ходуном, зубы стучали. Он ощутил озноб, вмёрзший очень глубоко, в самые кости. Как же холодно ему было под землей… Стылые дожди просачивались туда — в глиняный термос… Хранимые им осколки древнего льда блестели под крепко зажмуренными веками — как разбитые звёзды. Вот что будет, если кому-то придёт в голову разбередить землю лопатой и бросить в неё бобовое зерно.
Он очнулся… Нет, не так… Все события, что раньше казались ему хаотично спутанным клубком, не имеющим ни конца, ни начала — вдруг расплелись… выстроились в неразрывную цепь.
Он шевельнулся, и от этого робкого движения в голову его ворвалась боль…
От боли он пришёл в себя.
Он пришёл в себя и липкий бред сняло, как рукой.
Какое, к черту, бобовое зерно, прорастающее сквозь обочину? Откуда вообще взялось у него подобное видение?
Он просто очнулся, валяясь около самой дороги. Под левой ладонью сминалась чернота пахотной земли, под правой — выцарапывался укатанный щебень… и полоса обочинных ковылей волновалась посередине…
Вопреки подспудным опасениям, он сразу вспомнил своё имя… А вот почему потерял сознание? Ему… вроде… врезали палкой по морде… А… Точно. Он с трудом уселся и обнял раскалывающуюся голову, уравновесил её поверх надломленного коромысла плеч — словно вёдерного размера чернильницу, полную жидкой и несмываемой боли…
Чем дальше он сучил нить воспоминаний, тем более разлохмаченной и узловатой она становилась. События прошедшей ночи — безнадёжно путались в ней.
Он, вроде бы, решил что-то… очень для себя важное…. А потом… облегчённо задремал в кресле около… камина. Потом кто-то — рванул струны гитары… да так, что едва не посрывал их с колков. Да… он ведь так и оставил гитару снаружи, как что-то ненужное ему больше… И вроде бы — это вернулся хозяин хижины. Взбесился, обнаружив присутствие… постороннего…
Он хотел было пройти чуть дальше по этой своей путеводной нити, но… не смог. Нить совсем истончалась, и память сыпалась, словно сухая листва с дерева. Да… то была осень — только тронь один жёлтый лист, так сразу посыплются и другие. Почему так бывает? Бобби-Синкопа удивился — и этому вопросу… и тому, что никак не может найти на него ответ… Голова была совсем чужая, и думал он сейчас — будто бы чужими мыслями. Почему листья — облетают так одинаково? Разные деревья и сучья разные… так далеко-далёко разнесены концы тонких веточек… даже ножки, которыми листья крепятся к дереву — и те разные у каждого, а вот поди ж ты… Как бы аккуратно, не дыша, проводя самым краешком ногтя, не отделил бы ты один-единственный лист — и тотчас с противоположной ветки спланирует другой, потом ещё… ещё… нескончаемый сухой листопад, оцарапывающий щёки…
Он закрыл глаза, так всё закружилось вокруг…
Вспомнились босые ноги хозяина хижины… голые на мокром крыльце… пальцы поджаты, словно он — птица, с размаху приземлившаяся на ветку. Вспомнилось — тыльный конец палки, описывающий в полумраке светлеющую дугу…