Он глотал кофе, слушал этот височный гул, волновой шум прихлынувшей крови, и смотрел за окно на светлую от лунного свечения панораму безлюдия.
Он ждал, когда же его опять ТОЛКНЁТ… когда же?
Нельзя было спать, никак нельзя — сон распугивает чутких птиц души, и они замолкают.
Каждый раз — словно навсегда.
Он повторил это вслух — про то, что каждый раз боится, что однажды они замолкнут навсегда.
Глупо и чересчур претенциозно, а оттого — фальшиво…, но он изо всех сил продолжал противиться сну, хотя бус раскачивался, как гигантская механическая колыбель и чугунная тяжесть тянула и тянула затылок книзу.
В изнеможении от этой борьбы он заказал ещё порцию самого чёрного кофе…, но кто-то, видимо, успел раньше него — автомат презрительно плюнул в чашку густой бурды со дна резервуара. Она улеглась в дорогой фарфор с логотипом «Континентал федерал пэссенджер транпортэйшен», как цементный раствор, вываленный в ведро нерадивым каменщиком — тоскливо оползая по стенкам…
Раздражение снова пыхнуло — синей электрической искрой…
Кому, — подумал Бобби-Синкопа, — ну кому еще мог понадобиться кофе глубокой ночью?
Огромный ночной бус привычно обезлюдел — не шумели больше двери ячеек в своих пазах, не озарялись дежурным светом чуткие к любому движению лампы. Никто не ходил туда-сюда по проходу. Респектабельные пассажиры спали, разделённые друг от друга перегородками личных отсеков, погруженные в фирменный комфорт континентального класса, как разобранный на составные части музыкальный инструмент в мягком футляре со множеством ячеек.
Даже этот любитель полуночного кофе никак не был братской тоскующей душой — нет же… Просто увидел, что пиктограмма стала желтой и нажал кнопку заказа — на всякий случай. Так, наверное, и уснёт теперь — с нетронутой чашкой в обнимку…
За окном ячеистая тень буса скользила и скользила по сиреневой от лунного света земле, ныряла в овраги, где трава поднимала обугленные головни соцветий, взлетала стремительно на пригорки, где качались от набегающего ветра картонные, будто зажмуренные бутоны. Тёмная стена леса поднималась чуть поодаль, буреломное её нутро дышало сырыми и тяжёлыми сквозняками.
Он маялся — потому что ничего пока не предвещало…
И тут он почувствовал… или услышал — теперь уже трудно будет разобраться, что было раньше — его и впрямь что-то будто ТОЛКНУЛО или дёрнуло, разом выбив из головы липкую сонливую тень. Нет, всё-таки он услышал — тонкий и чистый, будто плачущий, звук качнулся сам и качнул все вокруг: и мимолетное движение теней, и бледную изнанку листьев, и травяные булавы, уже занесённые для ударов… и какую-то странную, сгорбленную тень у обочины, испуганно и поспешно отступившую в темень.
Словно прикосновение большой тёплой ладони — вот как это было…
Бобби-Синкопа не сразу понял, что именно он слышал, и не сразу узнал этот самый первый аккорд, но потом узнавание оглушило его — он встал на ватных ногах, покинул кабинку и, как слепой, пошёл по проходу в носовую часть буса… А первый долгий аккорд в динамиках сменился другим — и не было уже вокруг ни шелеста шин, ни приглушенного моторного клокотания… Были лишь струнные фразы, раскачивающие мир…
Он добрался до торцевой перегородки этого длинного коридора, где кончались пассажирские ячейки и коридор упирался в стенку прозрачной водительской капсулы и что есть силы замолотил по ней…
— В чём дело? — несколько раздраженно хрипнуло из переговорного устройства.
И он, торопливо выколупывая из бумажника мятую денежную горсть, замахал ею, отчаянно надеясь, что водитель что-то разглядит в полутьме коридора через систему салонных зеркал.