Что же будет дальше?
Как будет выглядеть этот всё усложняющийся мир ещё через пару человеческих поколений?
Наверное, ещё шире и ровнее станут дороги, ещё мощнее и стремительнее станут населяющие их механические существа.
…Да куда уж ещё… — горько спросил он и вздохнул — осторожно, чтобы его ненароком не сорвало с крыши. — Я и так — уже больше не самый быстрый на земле.
…Я больше не покровитель путников. Я не могу больше надувать ничьих парусов — морские корабли теперь столь тяжелы, что не обращают на меня никакого внимания. У них герметичные крытые палубы… и ещё эти гиростабилизаторы в трюмах. Самые мои лучшие волны — только в изнеможении отлетают прочь, когда эта махина врезается в них… А Бусы… стали столь быстры, что я просто не поспеваю за ними. Ещё немного, и мне самому придётся покупать билет до нужной станции… Даже погнаться за попутным бусом и оседлать его — я скоро и этого не смогу…
…От меня почти ничего теперь не зависит, — подумал он. — Лишь только — вечно срывать неосторожные шляпы… Какая унылая участь ожидает меня…
Но — ничего нельзя было сделать…
Бус птицей перепорхнул через высоченный гребень и ухнул с него вниз — всё сильнее и сильнее разгоняясь на спуске.
Склоны холмов тесно обступили его справа и слева — поднятой пылью курились пологие вершины. Дышать стало трудно — ветер ухватился покрепче и осторожно прокашлялся в один из люков.
…Наверное… меня не станет тогда, — подумал он. — Я — просто исчезну. Сгину в лопастях ветряков… Ну, и пусть — быть вечным шляпным игруном мне всё равно не по нутру.
Мир сделался слишком мал теперь, слишком тесен. И никакого манящего «далёко-далека», как называл скрытый горизонтом мир тот косматый чудак, один из трёх, выбранных им для последней игры — уже не осталось вовсе. Даже самые чудаковатые, даже пешие путники — и те толком в него больше не верят. И никто из них уже не просит помощи попутного ветра.
Да и чем я смогу помочь, если человек потеряет бумажник?
Теперь и мне понятно — задуманное никогда не совершается так, как было задумано. Даже если я решил, что выдумал самую чудесную историю на свете, где каждый получает то, чего искренне хочет — люди всё равно поступят по-своему.
Люди всё равно всё испортят.
Он накрепко ухватился за какой-то леер и перегнулся через него… свесился с крыши, приблизив невидимое лицо к затемнённому стеклу буса.
Этот человек, второе бобовое зерно — был там, внутри… в отдельном комфортабельном купе первого класса. Сидел себе, откинувшись плешью на подголовник, и, должно быть, дремал… Только пальцы его — нервно подрагивали на подлокотнике, сжимались, изредка светлея ногтями. Отсюда его лицо выглядело перекошенным — здорово подпухла левая щека там, где залепил ему оплеуху бродячий музыкант. Должен был расплыться фингал — не очень большой, с тщедушный кулак размером…, но ветер ничего такого не разглядел — лицо человека густо мазали синие тени от огоньков сервисной панели, да и порядком отросшая щетина тоже мешала… Даже сквозь абсолютно гладкое стекло ветер чувствовал, какие шершавые у него щёки и подбородок.
Шляпа, которую принёс ему на своей голове тот растерянный огородник, лежала тут же — на столике около кресла, соседствуя с порожней кофейной чашкой и газетой, согнутой точно пополам.
Ветер вдруг содрогнулся, увидев эту шляпу…
Роберт Вокенен тоже вздрогнул, и открыл глаза… Какой-то звук разбудил его. Что-то хлопнуло за окном, но он не понял, что именно… Может, какая-то птица, взлетая с шоссе, не успела увернуться от буса. Роберту Вокенену приходилось лично видеть такое однажды — короткая чёрная вспышка, треск перьев, мгновенно сминаемых в липкий комок, и… всё…
Он моргнул, окончательно изгоняя сон из-под век.
Чего только не увидишь, если долго мотаться по дорогам… Но говорят, что раньше птицы десятками погибали на ветровом стекле. Механики этих маленьких придорожных станций наряду с ремонтом без конца занимались ещё и тем, что отмывали бусам птичью кровь со лбов. Таскались всюду со швабрами и шапками мыльной пены поверх вёдер. Потом это прошло… Может быть, птиц стало меньше, а может быть — они поняли, наконец, что пятнадцать футов над любым федеральным асфальтом принадлежат не им.
Рано или поздно, но до них дошло… — ехидно подумал Роберт Вокенен.
Рано или поздно каждый должен понять, где ему место. Иначе — так и закончишь мокрым пятном на ветровом стекле…
Он протянул руку и потрогал шляпу за поле… Что ж… Кажется, наступило время подвести итоги…
Каждому из нас отведена своя судьба. Можно даже сказать — предначертана… Если ты аналитик — занимайся-ка торговыми манёврами больших корпораций. А игру в индейцев и следопытов — оставь кому-нибудь помоложе… тому, кто может себе позволить бездарно транжирить время. Бездельников сейчас хватает…