Я думаю, что каждой книге (как, впрочем, и каждому человеку) дана своя судьба… и не проста дана, а ПРЕДНАЧЕРТАНА!
Должно быть, это довольно глупо — вот сейчас, спустившись так низко по склону лет, раздумывать о судьбе какой-то там книги. И несправедливо к читателю так долго удерживать его внимание на предмете, который не имеет ни малейшего отношения к сюжету.
Вот если б это был некий символ… Как ружьё, висящее на гвозде в первом акте… Или как палка, которую в начале главы выломали в лесу… Если бы герой снова натолкнулся на неё — уже ближе к финалу, на последних страницах. Когда и все мысли уже подуманы, и все ошибки сделаны, да и большей частью благополучно исправлены… когда герой уже перерезал Гордиев Узел своих заблуждений или привязанностей, и теперь ему осталось только присесть на несколько минут и дождаться, пока автор, довольный проделанной работой, расшаркается с читателем последним реверансами и поставит, наконец, точку, завершая последнее (самое длинное и обычно самое скучное) предложение и, чуть помедлив, выведет слово «Эпилог»…
Вот тогда нашему герою следует опустить глаза вниз и невзначай (непременно невзначай) заметить книжонку с вензелями стаканных донышек на несуществующей обложке.
Тогда следует вспомнить, что она уже попадалось ему на глаза, совершенно так же — невзначай… и он, поторопившись сойти с поезда, оставил её в изголовье, так и не продвинувшись дальше двенадцатой страницы. Следует распахнуть книжку на странице номер тринадцать, выдуть из сгиба крошки и прочий сор. Нужно же герою как-то скоротать время, пока автор смакует своё изжеванное в картон творение.
И вот там, на тринадцатой…
О, избави нас всех, Великий Боже, избави…
Что стоило тогда, в первой главе, увлечься и дочитать? Что стоило узнать из этой случайно попавшейся на глаза книги все изгибы и повороты своей собственной судьбы? Позволить свершиться задуманному кем-то волшебству… А так — литры крови… пролитой в бою или драках, отданной во спасение или просто тихо прокисшей в венах. Изломанная судьба и култышка отрезанного пальца на правой руке. И деревянный протез… И пожелтевшее, как палый лист, письмо. В котором: «Прости меня за всё, молю, прости…» или «…всегда буду помнить!»
О, избави, Боже, от случайных книг — всё зло, вся седая печаль этой большой земли — от них, только от них. Против скуки даже Боги бессильны. Это Книга Судеб и цвета пролитого чая невскрытые Печати её.
Но нет, полно… Это лишь старческое брюзжание. Будь я настоящим писателем — никого бы не стал мучить подобными эпилогами. Да и такой книги — просто не может существовать на свете. Ни одно приличное издательство не возьмётся его опубликовать, даже в самой тонкой обложке… Это же что-то вроде фантастическое, но для фантастики не годится — слишком уж заумное какое-то, да и занудное для фантастики. Никто не любит фантастов, которые умничают. Даже, наверное, и сами фантасты. И правда — кому будет охота выглядеть дураком рядом с коллегой, изрекающим подобные глубокомысленные фразы? А?
Только дураку и охота.
Этика профессионального литератора требует краткой чёткости или трехногих пришельцев. Поэтому такой книги никогда существовать не будет.
К слову сказать, её действительно не существует. Я лично бывал в Приттстоуне, в самой большой на Континенте публичной библиотеке. В её огромном зале с колоннами и мраморным полом… с потолком, до которого не долетает даже эхо.
Вы там бывали? Я почти уверен, что нет… Верхние ряды стеллажей… во-он там, под самым потолком… могут показаться тому, кто зашёл туда впервые, складом спичечной фабрики — настолько малы и притиснуты друг к другу бесчисленные тома. Нижний же ярус — сработан из крепкого приморского дуба, и толщину его стоек не измерить и двумя ладонями.
Если там нет какой-то книги — будьте уверены, что её и не существует.
Да и тех имен, что я успел прочитать и смог запомнить — тоже не встретилось мне нигде больше. Ни в разок упомянутом автором «Деловом Вестнике Запада», ни в Большой Континентальной Музыкальной Энциклопедии — никогда ничего не писали о Бобби-Синкопе, бродячем музыканте. А этот… как там его… Во-ке-нен… Судя по тому, как звуки его фамилии застревают у меня в горле — он гипербореец. У них вечно такие имена — будто проглотил перцовый стручок и никак не можешь откашляться… Странный народец.