Удивительно, но тот разглядел — под потолком вспыхнул один из плафонов, и Бобби-синкопа весь подобрался в пятне света:
— Останови! Останови — здесь! Да! Да, прямо здесь…
Он уже привык, что федеральные служащие считают его чудаком… если не полудурком… Ему было плевать не мнение водителя буса.
Это была его мелодия! Довольно старая, в его собственном же исполнении, в записи «Континенталь Рекордз» при поддержке симфонического струнного оркестра. Он помнил, как делал эту запись два года назад, по заказу «Оркестрового братства». Два года назад… Самой мелодии — уже пять… И она до сих пор крутится в динамиках.
Это был «Конец Пути», Бобби-Синкопа придумал и впервые сыграл его на западном побережье… Вот как это было — подволакивая левую ногу, стертую не до волдырей даже, до мокрых костяных мозолей, добрел места, где начинался океан. До самой кромки прибоя, до холодной взъерошенной пены, грозно оседающей на берег. Под холодными колючими звездами, на безлюдной песчаной косе, где среди песчинок блестела угловатой крупой горькая морская соль…
Уже пять лет он тщился написать что-либо столько же совершенное… столь же прекрасное…
Уже пять лет он решался на отчаянные эти свои вылазки в одиночество… раз в год… выбирая, впрочем, ранние летние месяцы, когда бродяжничество в этих широтах ещё не граничит с безрассудством.
Толстяк из магазина был и прав, и не прав одновременно.
Да, он — Бобби-Синкопа, бродяга-богатей, отчаянно ищущий вдохновения в пути…, но он не следует новой моде. Он сам когда-то породил эту моду… Дайте подумать… да, когда давал интервью журналу «Оркестровая яма», отвечая на вопросы о причинах и степени вдохновения, побудивших его написать «Конец пути»…
Это моя мелодия, сказал Бобби-Синкопа, ни к кому не обращаясь. Моя мелодия, будь она проклята…
Глава 4. Картофельный Боб
Робко и осторожно переступая башмаками, он приблизился…
Корзина на этот раз была страшно тяжела — он выбрал самую большую из тех, что у него были. Самой большой оказалась та грубая корзина из пересохших от времени ивовых прутьев — местами они полопались на сгибе ручки и отщепившиеся волокна торчали теперь из неё, подобно занозам. Он никогда раньше не брал эту корзину в город, она была слишком вместительна, слишком тяжела и громоздка для такого длинного перехода. Обычно он носил в ней картофель от поля к навесу. Для такого дела она подходила в самый раз.
Но сейчас был особый случай.
Корзина и так была тяжела, а теперь, настолько далеко от его поля — она и вовсе ощущалась неподъемной. Картофельный Боб её не тащил уже — волок, попеременно перекладывая витую дугу ручки с правого предплечья на левое и обратно. Ноги его уже подгибались в коленях — он шел, то и дело приседая от тяжести. Светлые клубни в корзине лежали плотной горкой, но он всё равно боялся их рассыпать.
Даже сама эта возможность — уронить картофель в дорожную пыль — приводило его в смятение. Он охал и внутренне поджимался, когда следующий его шаг случался особенно неловким.
— Дядюшка… — позвал Картофельный Боб с самого края площадки. — Дядюшка Чипс… Я — принёс…
Дядюшка Чипс — Картофельный Боб видел сейчас только его ноги и задранный кверху зад (все от пояса и выше скрывала в себе распахнутая пасть автомобильного капота) — шевельнул видимой частью туловища и сказал:
— Угу… Подожди немного, Боб. Сейчас я освобожусь… Не мешай пока.
Картофельный Боб несколько раз кивнул и остался ждать, не переступая границы утрамбованной колесами земли на парковке Стрезанов.
Корзина уже отламывала руки — как в холодную зиму отсыревший снег отламывает ветки яблони. Боясь от натуги издать какой-нибудь звук, что помешает дядюшке Чипсу, Картофельный Боб начал представлять себе этот снег. Вот он подтаивает и слипается в ком… гнёт книзу ветки, растущие от ствола слишком размашисто. Ветки пробуют сопротивляться, но он гнёт и тянет их к земле, пока они не коснутся липкой почвы. Тогда снег налегает еще сильнее и ложится на них животом — ветки выгибаются дугой, напряженной излучиной, и кора в месте их изгиба начинает болезненно шелушиться, а потом они лопаются вдоль основной кости — обнажая белую сырую древесину.
Корзина была очень тяжела. Картофельный Боб смирился, совсем как яблоня под снегом — тоскливо искал глазами место, куда её можно было бы поставить… Но привычной его картофелю земли нигде не было видно — парковка очень плотно укатана и влажно лоснилась даже в тех местах, где не было луж, а пол в мастерской Стрезанов густо залит машинным маслом. И пахло здесь — как на механической бойне. Картофельный Боб беспокойно крутил носом — автомобильный пот и автомобильная кровь была всюду. Картофельный Боб знал — она проливалась здесь слишком давно… так давно, что успела растворить доски и сама стать полом, а потом, вобрав всю уличную пыль и бензиновую гарь, сделалась твёрдой спёкшейся грязью.