Картофельный Боб смотрел на него, не понимая.
— Ну, семена картошки, Боб… — снова спрашивал дядюшка Чипс. — Семена, клубни, черенки… ну что ты там закапываешь в землю, прежде чем выкопать такую прелесть? — и он показывал на картофель в корзине. — Ты ведь не можешь поливать такое огромное поле, как твое? У тебя ведь даже же нет ручной колонки, Боб. Да и вряд ли бы ты справился с мотопомпой…
Картофельный Боб только пожимал плечами на такое…
— Признаюсь тебе, — доверительно говорил дядюшка Чипс. — Маманя не может пройти мимо, чтобы не оглянуться с дороги на твоё поле. Она так и говорит: «Боб не может его поливать, этого никто не сможет — одной парой рук». Тем более — под такими ветрами, как у нас тут. А земля у тебя всегда чёрная… Почему?
Картофельный боб разводил руками…
— Когда стоят летние месяцы — жара словно прижигает Маманины клумбы. Земля на них становится такой твёрдой, что аж звенит… Тогда она приходит ко мне и говорит: «Чипси, а вот у Боба все поля чёрное и аж блестит от жира… С чего бы это?»
Картофельный Боб слушал с беспомощным непониманием.
— Я хочу сказать, Боб, — продолжал дядюшка Чипс, — это настоящее чудо. Я пытался объяснить это Мамане, но… Никто не верит, что ты берёшь обычный картофель — такой же, как в федеральной столовой для бродяг — закапываешь его в землю, не поливаешь ничем таким… А потом достаешь из земли еду, которую в ресторанчике Хаммы приезжие готовы сожрать вместе с тарелками. Ты понимаешь меня, Боб? Все судачат между собой: «Не иначе, как Боб бросает в землю не просто картофельный клубень, разрезанный надвое.»
— Честно, говоря, — сказал дядюшка Чипс, так и не дождавшись ответа, — мне на это вообще наплевать. Я вырос на твоей картошке, Боб. Я ведь лопал ее всё детство, напропалую — обожал, когда Маманя жарила мне тонкие ломтики на горячем масле. Я таскал их в кулаке с собой, вместо леденцов — они просто таяли на языке… и при этом так забавно хрустели. Ты же знаешь, что это из-за твоей картошки у нас в городке напрочь забыли моё настоящее имя?
Картофельный Боб хлопал глазами, а дядюшка Чипс, расчувствовавшись — совал ему узкую ладонь, сизую от въевшегося в кожу машинного масла:
— Я так благодарен тебе, Боб! За своё детство, за этот веселый хруст за ушами… И я верю в то, что человек вроде тебя может и не уметь объяснить другим секреты того дела, в котором сам преуспевает… Это я и пытался втолковать Мамане — что, если он просто не мешает делу развиваться саму собой. Умеет услышать, что хотят его растения… и не перечит им. Так ведь, Боб? А что ты хотел у меня узнать?
Они повернулись лицами к шоссе и долго смотрели, как начинает поблёскивать, оплывая на солнце, асфальт на ней. Картофельный Боб впервые видел эту дорогу днём со столь близкого расстояния, и теперь без труда мог бы представить себе, что она чувствует… Как размякает под солнцем битумная основа, как возносится отвесно ток разогретого воздуха, искажая далёкую перспективу, как ночной конденсат выпаривается сквозь поры асфальта, и как начинает плавать на ртутных шариках вскипающей влаги пыль и мелкие камушки.
Дорога была безлюдна — Картофельный Боб сказал бы «безмашинна» — на всём видимом протяжении.
— Мы, Стрезаны… — сказал ему дядюшка Чипс незнакомым тяжёлым голосом, — уже сто лет живём около этой дороги.
Он посмотрел прямо на Картофельного Боба и помолчал некоторое время, чтобы Боб как следует почувствовал — насколько это долго.
— Ты понимаешь, Боб? — спросил он потом. — Сто лет, а? За сто лет мягкий дубовый жёлудь вырастает в угрюмого великана, у которого пушистые звери живут в дырявых щеках. Все прочие деревья, ещё помнившие его жёлудем — за этот срок обращаются в сырую труху, которая светится по ночам. В пиршество для скользких грибов. Сто лет — это больше человеческой жизни. Говорят, что за сто лет полностью обновляются три поколения.
Он поскреб пальцем верхнюю губу, на которой топорщился отрастающий пушок.
— Даже память — обновляется за столько времени, — сказал он. — Мой дед открыл эту мастерскую, потому что правительство было заинтересовано в развитии дорожной сети и выдавало беспроцентные ссуды всем, кто был согласен селиться у обочины. Не важно, каким делом ты хотел заниматься — ресторанчик или же заправочная станция, или автомастерская. Правительство обещало списать часть долга, если твоё дело будет связано с обслуживанием проезжающих по федеральному шоссе. Оно сдержало слово — мой дед полностью списал заём, ремонтируя континентальные бусы, если тем угодно было ломаться где-нибудь поблизости. Они были тогда не такими огромными — эти бусы, но коптили они — изо всех щелей. Ты знаешь, Боб, они ведь работали на угле… или попозже — на сырой нефти, и надо было видеть эти прокопченные насквозь утробы! Когда Папаша родился — он был белым только до тех пор, пока дед впервые не взял его на руки. Так шутила Бабуля… А эти бусы… ломались они очень часто. Так что долг моего деда перед правительством — растаял, как пачка масла на сковородке. Хотя дед и сорвал себе пупок, катая пудовые запчасти для бусов в ручной тележке по такой жаре. Эти первые бусы были такие гиппопотамы — если такой уж встанет, то как на якорь, его ничем с места тогда не сдвинешь. Эй, Боб… ты меня слушаешь?