Картофельный Боб изумленно смотрит на дядюшку Чипса — дядюшка Чипс потрясён. Его глаза огромны, и даже рот приоткрыт. Он смотрит на Боба в упор, и Боб снова теряется.
— Ай да Боб, — только и говорит дядюшка Чипс. — Ай да бедный счастливчик.
С дядюшкой Охрапом покончено, и Картофельный Боб снова слушает о месте под названием «далеко-далеко».
— Это намного дальше, Боб, — говорит дядюшка Чипс. — Намного дальше, чем сарай этого плантатора. Господи, самосад… Подумать только. Папаша умрёт со смеху, когда узнает. У нас под боком целый табачный контрабандист-плантатор. И кто? Тот самый правильный дед, который сдал властям папашин перегонный куб. Господи… Нет, Папаша будет рад до одури от такой новости. Ну, ты молодец, Боб.
Дорога лежит пред ними, распластанная в тонкой пыли, что насеял ветер, в мелких камушках — невесомых и твёрдых крохах гранита, которые время от времени падают на полотно дороги со звонким щелчком, чем-то похожим на звук лопающейся кленовой почки. Ветер приносит их с гор, эти каменные крошки — со стола угрюмых гранитных богов.
Ветер, наверное, думает: посевы эти взойдут, поднимутся и окрепнут. Угрюмые монументы заполнят собой пустоту, которой стал мир без людей. И опять будет звук. Па-да-та-там…
Картофельный Боб испугался этих совершенно отчетливых, но таких чужих мыслей. Испугался этого звука, этого протяжного струнного удара, который вдруг явственно возник у него в голове. Испугался до дрожи. Видение длилось всего мгновение, но за это мгновение Картофельный Боб успел многое рассмотреть: мир вокруг был пуст, не было рядом дядюшки Чипса, умного и доброго, и некому было его, Боба, защитить. За его спиной лежали бесконечные пустые пространства, дрожащим маревом расходилась потревоженная ветром трава. Никаким дядюшкам или тетушкам в этом огромном и пустом мире больше не было места. Никто не просил у Боба принести корзину картофеля. Никому не были нужны мягкие спелые клубни, бесцельно задыхающиеся в земле. А значит, не было смысла в существовании всей этой земли, всех этих огромных, смыкающихся с небом пространств….
Это было столь ужасно, что Картофельный Боб заплакал.
А какой-то злой человек — дёрнул вдруг пальцами, коснувшись растянутых, неестественно напряженных, страдающих струн на своем инструменте — па-да-та-там — и звук закачался, поплыл, наполнил голову Боба до краев… А потом к великому ужасу Картофельного Боба, вышел наружу — сначала обволок кожу головы мукой дрожащего предчувствия… потом метнулся в сторону и исчез… и обнаружился снова — «далеко-далеко», в том месте, где небо сдавливало землю в твёрдый и плоский блин. Этот звук нашёл неприметную щель между землей и небом и натёк в неё, и затвердел в ней, и расширил её — разодрал, как вбитый клин раздирает теснину деревянной колоды. Небо, треща, приподнялось, обнажив поросшее лесом нутро — и из этой ширящейся щели — словно личинку древесной тли вытряхнули на свет — выкатился вдруг и пополз по асфальтовой ленте крошечный бус… выглядящий точно так же, как тот, ночной.
Картофельный Боб, позабыв о своем испуге и о своих видениях, смотрел — как он приближается.
Довольно быстро Бус перестал быть крохотным.
Пространство впереди Буса дрожало… набегала изменчивая рябь, то и дело его заслоняя, и от этого казалось, что Бус без конца проламывает какие-то прозрачные, но прочные стены, разбрызгивает по сторонам осколки, которые только так и можно увидеть — руша их и осыпая.
Клин, расколовший небо и отдаливший его от земли — был, как оказалось, звуком самого Буса. Его больше не было слышно внутри головы, и Картофельный Боб облегченно перевел дух — будучи снаружи, звук не пугал его так сильно. Не ощущалось в нём более той мистической силы, что заставила Картофельного Боба заплакать.
И не был его создателем нервный и злой человек с худой шеей и крепкими пальцами… Мучитель струн.
Тем временем — Бус приближался.
Вырастал — прямо посреди дорожной жары.
Прохладный аквариум, полный людей… среди всей этой жары и палящего солнца. Картофельный Боб почти уже видел их сквозь квадратные ячейки окон. Солнце над Бусом свирепело, пытаясь прожечь стёкла и добраться до людей внутри — но лишь бессильно разливалось по их поверхности и оползало, беснуясь многочисленными отражениями… Стёкла были чем-то затемнены, Картофельный Боб уже мог это различить. У переднего, самого большого стекла — сидел тучный человек и лениво наблюдал за тщетными попытками солнца пробраться внутрь.