Воронёное крыло страха.
Танюша — все-таки молодец, — снова подумал я.
Темнота чердака и впрямь пахла кошками.
Я пробирался в темноте пригнувшись, хотя спокойно мог идти в полный рост или даже подпрыгивать. Дело тут вот в чём — дом, в котором я вырос, был старенькой деревянной двухэтажкой, и чердак, на который я лазил в детстве, был шиферным шалашом, стропила которого торчали внутрь, как рёбра во чреве китовом. Сколько шишек было о них набито — и не сосчитать даже. Это страх моего детства — с размаху налететь лбом на скошенный деревянный угол. Я обречён пригибаться на любом темном чердаке, как бы ни была высока его кровля. Воронёное крыло моего страха.
Я увидел тусклый свет впереди, увидел окрашенную им лестницу — творение ещё одного Сварщика… но, видимо, не злого и страшного колдуна, а мудрого мага, сребробородого и ясноглазого. Лестница вела из пахнущей кошками темноты навстречу тонкому серебряному свету. Конструкция из металлических уголков, даже подкрашенная призрачными мазками луны — все равно оставалась неказистой. Подумать только, сказал я себе — сущность волшебника определяется вовсе не его квалификацией, а лишь истинной целью волшебства…
Сказать это Таньке, — решил я. — Пускай поскачет к своему Блокноту. Человек, вообще, особенно счастлив в эти минуты — когда бежит к своему блокноту, чем бы он ни был.
Я отвалил тяжелую крышку и вылез на кровлю — на гудрон, ещё мягкий от дневного солнца, под блестящие звёзды. Здесь было то, ради чего я когда-то до волдырей натёр ладони, елозя туда-сюда ножовочным полотном и морщась от густого, невыносимо фальшивого звучания арматурной струны. Здесь было небо — тихое звёздное задумчивое небо, не растворившее в себе весь неон и всё электричество, которых было так полно на улицах.
Я ткнулся ногой в бетонные ограждения, опоясывающие крышу, и присел.
Освещенный двор лежал внизу, чуть серебрясь тенями на выбеленном асфальте. С этой высоты он казался ровным, словно растянутое полотно в кинотеатре. Огромный светлый прямоугольник внизу, уже распахнутый во всю ширь… и готовый распахнуться и вглубь. Я смотрел на него сверху, невидимый и отстраненный. Ещё пару часов назад я ступал по нему, пересекая двор, когда шёл с работы. А теперь — в нем можно увидеть все, что пожелаешь. Любая история, стоит только её вообразить, тотчас и послушно прокрутится на нём. Так что у меня — тоже есть свой блокнот. Только у меня он значительно больше. Его невозможно сунуть в карман и переехать на новое место. Получается так, что к своему блокноту я привязан навечно. Это не совсем удобно, но что поделать — Блокноты не выбирают…
Как и истории, которые пишутся в них…
Посвящается:
Незнакомому мне человеку, который умер…
Знакомому — который взял и уехал куда-то…
И ещё сумасшедшей старухе, которая швырнула однажды ведром гороха из окна…
Глава 1. Картофельный Боб
Никто не знал количества прожитых им лет, но он уже выглядел старым — был ссутулен работой, сморщен, как дряблый клубень, и грязь вечно селилась под ногтями его.
В густых бровях жили присохшие намертво земляные крошки — утирая с лица едкий пот, он часто и подолгу натирал брови ладонями, перепачканными землёй; и солнце, и дождь, и ветер, перетирающий в пыль частички вскопанного поля, довершали работу — его кожа вобрала в себя близость земли, вцементировала её в свои поры, и от этого всё его лицо, вся его шея и кисти рук обрели землистый оттенок — мучнисто-серый, когда он работал в поле, и с глинистой влажной прозеленью — когда лицо было умытым.
Нос его был похож на картофелину, только что вынутую из земли — сплошь в рябых щербинах и наростах. Кожа щек также вызывала в памяти разрытую весной землю, бугристую, в кустиках сухой щетины, а волосы, о… его волосы, они походили на переломанную, иссушенную морозом ботву — сросшиеся вместе пряди, колтуны… колтуны… и земля в волосах…
Если бы он, утомившись, уснул на своём поле — его бы точно приняли тогда за картофельный куст.
У него наверняка имелось нормальное человеческое имя, но кому ведомо, что там начертано в пыльной метрике на самом дне сундука?