Эта крыша — совсем как старик Соренсет, — решил вдруг Роберт Вокенен с испугавшей его самого ясностью.
А ведь точно…
Отчаянно, как в детстве, захотелось на воздух. Он оставил газету на скамье и пересёк станцию, заторопившись к дверям. За ними было пыльно, но гораздо более свежо и прохладно. Он прошёл по асфальтовой заплате пустого перрона и спустился ногами в редкую траву. Откуда-то из-под ног взвился серый кузнечик. Он испугал Роберта Вокенена, подпрыгнув так высоко, что сумел зависнуть около его носа, потом щёлкнул жёстко раскрывшимся крылом и мотнулся в сторону. Роберт Вокенен против воли пытался проследить за ним взглядом — но не сумел разглядеть серое на жухлом. Кузнечик канул…
Солнце, набирая силу, уже искажало очертания далёких рощ. Округлые холмы стояли против света — так, что тени ничком ложились к их собственным подножьям. Роберт Вокенен поймал себя на том, что смотрит туда, не отрываясь.
Как-то по-особенному суматошно, словно отмечая зачастивший пульс, тикали часы на запястье. Если верить их звукам — минуты падали одна за другой в траву около ног. Он прошёл ещё немного вперёд — чувствуя, как минуты сторонятся его и отпрыгивают, если он оказывается слишком близко…
Вполне возможно, что это тоже были кузнечики… Роберт Вокенен всё равно не смог бы различить против света, что там постоянно подпрыгивает…
Пока он шёл, солнце чуть сместилось в небе, окончательно распахивая перед ним залитый светом простор. Роберт Вокенен оглянулся на бус-станцию — та была уже далеко, только отсвечивала распахнутая наполовину стеклянная дверь…
Какая-то черная птица метнулась вдруг над его головой — слишком низко. Тень от траурных перьев беззвучно скользнула по траве… Роберт Вокенен отпрянул в коротком испуге, но это была просто ворона — чёрная, как уголь, и наглая, будто дворовый кот. Она сделала круг над головой Вокенена — он безуспешно попытался отмахнуться от неё шляпой, но ворона не отставала. Тогда он резко взмахнул руками и оглушительно хлопнул ладонями над головой. Это-то ворону проняло — она ударила крыльями, быстро набрав высоту… и полого заскользила в сторону холмов. Своим видом и повадками она также напомнила ему Соренсета.
Роберт Вокенен только головой покрутил. Неприятно, но о нём сегодня напоминало всё…
— Старый хрыч! — с наслаждением вслух сказал Роберт Вокенен, выходя их травы и возвращаясь на асфальтовую твердь. — Э, как меня проняло…
Он подумал так ещё раз, когда медленно, шаг за шагом возвращаясь к стеклянным дверям, обмахиваясь шляпой на ходу:
Э, как меня разобрало… А я ведь едва не промахнулся, надо же… Сам Стреляный Лис — едва не оплошал, едва не сунул морду в прямо раскрытый капкан. Хорошо, что сработали инстинкты… Его лисье чутье…
Он представил вдруг себя настоящей лисицей, грозой курятников — как рывком успевает отдёрнуть назад морду… И впору ему сейчас только презрительно тявкнуть, но ведь нужно признать самому себе — он успел это почувствовать: кожей, упругим усом, встопорщенным рыжим волосом… Успел почувствовать этот холод едва-едва не сомкнувшихся на его морде стальных челюстей. Успел оценить витую силу пружины, и шаткую, почти невесомую чуткость язычка с приманкой.
Да, он успел отпрянуть, и теперь жив, но он ведь понимает, что спасся лишь чудом. Вовсе не чутье выручило его на этот раз. Не звериный опыт, и ни годы, проведённые на опасных охотничьих тропах. Просто счастливый случай вмешался и спас его — шальной лист, планируя с ветки, накрыл его тенью и заставил отшатнуться… в самый последний миг.
Что это? — думал Роберт Вокенен, размеренно к станции. — Стреляный Лис становится слаб носом, или же это сноровка охотников растёт? И капканы пахнут теперь не металлом и смазкой, а вкусным куриным жиром? Их зубастые клешни закопчены лучиной, и потому не блестят больше в траве?
Раньше он видел насквозь их происки, — с тоской подумалось ему.
Раньше он ходил по этим тропам, не прячась. Капканы сами собой беззвучно стискивали рты и ползли прочь от тропы, стыдясь своего будущего позора. Никому такое и в голову не могло прийти — насторожить капкан специально ради Стреляного Лиса. А теперь — что? Он теряет хватку? Достиг своего предела?
Со всё нарастающей тоской он посмотрел в высокое небо. Солнце возносилось в него, плавя и растворяя, но на другой стороне горизонта уже собирались понемногу пухлые облака. Небо в той стороне было цвета самых официальных чернил — что-то мерцающее и тёмное.