На ощупь пиждак оказался совсем не таким, как представлял себе Картофельный Боб — вовсе не мягчайшее одеяние, нежнейшее и невесомое. Пиждак оказался довольно тяжёл, примерно с пригоршню картофельных клубней весом, и походил на хорошо выстиранную рогожу мешковины. Но это все не имело никакого значения. Картофельный Боб стиснул заскорузлые пальцы, и материя подалась под ними… у неё была своя особенная мягкость — так бывает мягка весенняя земля, когда разомнёшь комки и просеешь сквозь пригоршню творожистую мякоть. Картофельный Боб прижался к материи лицом, и ноздри его затрепетали. Свежий запах незаношенной мануфактуры, льняная гладкость блестящего подклада. Пухлые ровные швы, таящие в себе крепкую нить, словно борозда в земле, проведенная пальцем, что таит в себе белёсый стежок молодого корня.
Пуговица нашла какую-то ранку на его щеке — порез от ногтя или царапину сучком — и больно надавила, подсорвав едва подсохшую корочку, и Картофельный Боб разом отстранился, подумав вдруг, что может испачкать драгоценную одежду, как всегда пачкает метеный песок дворика тетушки Хаммы, опускаясь на него коленями.
— Пиждак! — сказал Картофельный Боб — то ли вслух, то ли просто мыслями.
Дядюшка Чипс смотрел прямо на него, держа распахнутый мешок наготове.
— Не бойся, Боб, — сказал он, по-прежнему ободряюще улыбаясь. — Ну-ка, приложи его к себе… нет, не этой стороной… Вот так, правильно. Теперь подержи так… — он отступил назад и внимательно оглядел Картофельного Боба со стороны.
— Так я и думал, — сказал он. — Вы с Папашей примерно одного роста. Эй, видишь это? — он поддел пальцем один из пиджачных лацканов и повернул так, чтобы Картофельному Бобу было видно. Поверх тёмно-серой, в мелкую полоску материи, был пришит какой-то кожаный лоскут — Картофельному Бобу даже пришлось ковырнуть ногтем, чтобы понять, что же это такое.
Эмблема, нашитая на лацкан, изображала две незнакомые Бобу перекрещенные железяки — видимо те, которыми набит кузов тягача дядюшки Чипса — а также пунктирную ленту шоссе, петляющую, как вена по тыльной стороне ладони, и крошечный, небрежно нарисованный бус, протискивающийся под скрещенными железяками, как под поваленными друг на друга деревьями.
— Это эмблема гильдии автомехаников, — сказал дядюшка Чипс неизвестно кому… ведь Картофельный Боб не понял вообще ни одного слова. — Папашина гордость! Он говорит, у меня когда-нибудь будет такая же… Эх, Боб…
Они помолчали — и дядюшка Чипс глядел на эмблему с какой-то непонятной, даже напугавшей Картофельного Боба тоской, а сам Картофельный Боб смотрел на этот кожаный лоскут скорее из послушания, чем с интересом — чтобы не обидеть доброго дядюшку Чипса.
— В общем, смотри сюда, Боб — у Папаши есть проездная карта — ему положена одна оплаченная государством поездка в год, до Пристоуна и обратно. Я ещё не видел, чтобы он ею хоть раз воспользовался. Мне её даже красть не пришлось — она так и должна лежать в кармане пиджака, в котором он её получал… вот здесь… — дядюшка Чипс протянул руку к пиждаку, который обнимал Картофельный Боб, и выудил из кармана, что на груди, прямоугольный кусок картона. Его изнанка была выцветшей, как палый лист.
— Вот он, молодой Папаша, — сказал дядюшка Чипс, разглядывая карту с другой стороны… и голос его вдруг прервался, словно он одновременно и сказал, и кашлянул. — Роберт Уопорт Стрезан… Ну, надо же… Вы с ним ещё и тёзки, Боб. Как тебе такое?
Он все крутил и крутил карточку в руках, словно никак не мог на что-то окончательно решиться.
— Однажды у меня тоже будет такая же, Боб. И пиджак такой будет — я, наверное, тоже повешу его в шкафу и забуду про него навсегда. Он будет постепенно задвигаться в дальний угол — с глаз долой. Будет висеть там — загороженный мамашиными платьями, в которые она никогда не сможет больше влезть. Да, Боб, такова судьба всех первых костюмов. Они — как спущенные флаги. Ты понял? Наступает ночь, и флаг на ратуше спускают с обещанием снова поднять его завтра…, но следующий день случается дождливый, и солнца не видно — поднимать флаг в такую погоду не имеет никакого смысла пока. Штука в том, что и следующий день опять не лучше, да и следующий снова обходится без восхитительного восхода… А потом начинается осень и льёт уже и ночами, а зимние дни хотя бывают солнечны, но они так коротки — не успеешь продрать глаза и взяться за фал, как солнце уже ползет к закату, и ты пожимаешь плечами и поворачиваешься спиной.