— Дядюшка Чипс просил две корзины к завтрашнему дню, тётушка Хамма… — сказал Боб.
— Чипс Стрезан? — уточнила она. — Молодой Чипси?
— Да, тётушка Хамма…
— Хорошо, Боб, ступай… — отпустила его тетушка Хамма. — И не забудь — четыре…
Картофельный Боб шёл к своему полю — небо становилось выше с каждым сделанным шагом, и это было хорошо, потому что утро уже кончилось и низкое солнце могло обжечь ему темя, как дно горячей сковородки. Картофельный Боб всерьёз опасался низкого солнца, поэтому старался относить корзины в утренние часы, когда оно ещё было слабым.
На ходу он думал о небе и удивлялся. Почему всё так устроено — над его полем небо всегда высоко, а стоит отойти на тысячу шагов, как оно начинает опускаться — да так, что приходится пригибать голову? Почему, думал он, люди селятся в таких местах? Из-за низкого неба они, наверное, не могут выпрямиться в полный рост. Хотя… Он вспомнил вдруг дядюшку Израила — высокого, прямого как жердь, старика в бархатной чёрной шляпе. Он был на две головы выше Картофельного Боба — находясь рядом с ним и не выворачивая шею до самого предела Картофельный Боб мог видеть только суконное плечо дядюшки Израила и, изредка, строгий, словно насупленный, подбородок.
Картофельный Боб побаивался дядюшки Израила — тот нарушал уже сложившуюся в его голове картину мира. Высокий, прямой, да ещё и в шляпе, прибавляющей к росту добрых две ладони — он словно не замечал низко надвинувшегося неба. Картофельный Боб видел однажды, как спускаясь со ступеней ресторанчика тётушки Хаммы, дядюшка Израил неловко качнулся, переступая с ноги на ногу, и вдруг угодил своей шляпой в самую середину солнечной накаленной сковороды.
Картофельный Боб тогда едва не выронил корзину от ужаса — он ожидал крика, гримасы боли, что так уродует человеческие лица, ожидал клубов плотного дыма и дурного запаха палёного фетра и волоса. Он хотел крикнуть на помощь тетушку Хамму… крикнуть, чтобы она несла скорее воды — спасать голову дядюшки Израила. Он так испугался, что даже забыл о своем обещании не шуметь возле ресторана… он хотел крикнуть — но само намерение крика вдруг заклеило ему горло, словно комком не проваренной каши… Он только нелепо взмахнул руками, будто пытаясь ими сбить пламя, потом повернулся и кинулся к дверям ресторанчика, но у самых дверей замер, сообразив вдруг, что едва не нарушил ещё более строгий запрет — никогда, ни при каких обстоятельствах не входить внутрь. Испуг сыграл злую шутку с его сознанием — он словно наяву услышал вдруг бряканье вилок о чистый фарфор, увидел бледные недоуменный овалы лиц, оборачивающиеся на него, услышал, как тетушка Хамма кричит ему через весь зал: «Боб!.. Что ты делаешь, Боб?.. Что ты, чёрт возьми, делаешь?!..», и в голосе тетушки Хаммы нет ни следа её обычной доброты к нему, голос её зазубрено-металлический, как край бачка для мытья вилок на заднем дворе… Это было ужасно… Он помнил, как отшатнулся от дверей, словно сам обжёгся, и беспомощно обернулся на дядюшку Израила, который горел… Но тот, к великому изумлению Картофельного Боба совершенно невредимый, уже спустился с крыльца и неодобрительно — с едва ощущаемой надменной брезгливостью — смотрел в его сторону… Голова дядюшки Израила была цела, и шляпа из прекрасного чёрного бархата была невредима — ни дыры, ни даже жжёного пятна… Дядюшка Израил удалялся по мощеному проулку, непостижимым образом оставаясь прямым, хотя небо здесь было настолько низким, что едва не касалось растрёпанной шевелюры Картофельного Боба.
Дядюшка Израил ушёл и унёс с собой спокойствие Картофельного Боба.
Тот начал задумываться над вполне привычными ему вещами, которые на деле оказались не так уж просты…
Ночи становились длиннее и светлее — звездный свет дробился у конька крыши, и дрожащее это марево затекало в крохотное окно, тонкими искорками брызг перепрыгивало куцый подоконник, потом роем серебристой мошкары наполняло тёмные внутренности дома и… всё более и более дробясь и истончаясь… достигало лица Картофельного Боба, его распахнутых бессонных глаз. В такие ночи что-то маленькое, спящее в голове Картофельного Боба, оживало и начинало тихонько ворочаться. Боб не знал этому названия — он садился, скребя мозолями пяток по дощатому полу, искал войлочные калоши, находил их и шёл, словно в полусне — к двери, в сиреневую лунную тень снаружи…
Небо над полем было пугающе высоким — в бездонную эту пустоту уносились, кружась, блики от изнанки картофельных листьев и там, в высокой пустоте, становились похожими на светящихся бабочек — трепеща крыльями, уносились еще выше… выше… Картофельный Боб следил за этим Вознесением — глаза были непривычно горячи, а потому ворочались с трудом.