— Спокойно, Туки! — сказал ему дядюшка Чипс. — Все схвачено, перестань дёргаться.
— Ты меня слышал, приятель? — сказал Туки, всё никак не успокаиваясь.
Он обращался теперь к Картофельному Бобу, и тот втянул голову в плечи.
— Оставайся в шляпе, понял? Не снимай её даже в своём купе. Нечего тебе трясти этаким кустом! Пусть хоть небо над тобой горит — шляпа должна быть на башке, ты понял?
— А ну-ка, брось, Туки! — сказал дядюшка Чипс. — Не пугай его. Я первый раз в жизни собираюсь сделать настоящее хорошее дело, это тебе не гайки крутить. Не дави на него, понял? Иначе, клянусь — на твоём маршруте появится ещё один Сороп. Твой персональный Сороп, Туки…
— Ладно, Чипси… — тучный человек вздохнул и вроде бы чуть расслабился, ещё больше от этого погрузнев. — Если ты меня просишь от имени всех Стрезанов — тогда ладно… Пусть только не снимает шляпу с башки, договорились?
— Договорились! — кивнул ему дядюшка Чипс.
— Чего стоишь, приятель? — напустился тучный человек на Картофельного Боба. — Давай, шевели туфлями, забирайся сюда!
Он несколько раз приглашающе заграбастал воздух лапищей, и Картофельного Боба словно затянуло внутрь.
Он промахнулся туфлями мимо высоких ступенек и едва не сверзился обратно на обочину — дядюшка Чипс сноровисто подхватил его под поясницу, и придерживал так, пока тот не вскарабкался до самого верха.
Едва они одолели ступени — тучный дядюшка Туки снова сделался раздражённым. Пробурчав Картофельному Бобу что-то непонятное, он нажал на один из выступов еще одной полупрозрачной стены, и та разделилась надвое и отошла в сторону, распахнув перед ними утробу основного туловища Буса… длинного и темного.
Там светились тусклые, но казавшиеся какими-то плотными зелёные огни — и, подсвеченный ими, пронизывал всё туловище Буса, от стеклянной головы вдаль, вдаль… до самой кормы… неширокий, даже тесный коридор. Слева и справа тянулись, заходя краями друг на друга мягкие овальные заплаты дверей. Их было очень много — словно ласточкиных нор на глиняном обрыве.
Если это и были норы для людей, едущих «далеко-далеко», то они, должно быть, источили всё нутро Буса — от одного бока, до другого.
Не мудрено, — подумалось Картофельному Бобу, — что Бусы так часто болеют.
Так говорил ему дядюшка Чипс, и Картофельный Боб понимал теперь — почему… Он топтался бы на месте ещё долго, пялясь на эти двери и гадая: норы это или нет…, но дядюшка Чипс снова налёг сзади на его поясницу, проталкивая в коридор. Потом — развернул лицом к первой же нише, совсем не имеющей сдвижной двери. Там было лишь пухлое кресло и огромный, во всю стену, квадрат окна — дядюшка Чипс почти затолкал Картофельного Боба в это кресло, и тот уселся, сжавшись в комок и не прикасаясь к подлокотникам.
— Скорее, вы там! — поторопил их тучный человек, и дядюшка Чипс быстро и негромко ответил ему:
— Уже все, Туки…
Потом он добавил:
— Счастливого пути, Боб… Не бойся ничего — просто сиди у окна и смотри на мир за поворотом. Он — должен быть прекрасен… Туки прокатит тебя до конца маршрута и привезет обратно… И, помни о шляпе, Боб! Всегда помни о шляпе…
В окне — был виден тот отрезок шоссе, на котором они уже бывали с дядюшкой Чипсом…, но отсюда, изнутри Буса, он выглядел совершенно иначе. До асфальта, а тем более до земли, было страшно далеко — даже трава выглядела отсюда сплошным зеленовато-жёлтым пятном, без деталей, неразделимым на отдельные стебельки и травинки. Деревья парили над ней, будто бы не касаясь почвы корнями.
Картофельный Боб задрал голову…, но и неба теперь не существовало вовсе — верхний край окна здорово ограничивал поле зрения. Лишь совсем немного вывешивались, ложась мокрыми животами на верхушки деревьев, самые низкие облака.
Засмотревшись в окно, Картофельный Боб не сразу заметил, что дядюшки Чипса больше нет рядом. Он неслышно вышел, задернув тёмную штору за собой.
Потом Боб вдруг услышал, как пронзительно, совершенно по-змеиному, зашипел воздух… и пневматический выдох привёл в движение какие-то части застоявшегося механизма — скользнула вбок и клацнула внешняя жаберная крышка, вставая на место.
Картофельный Боб хотел было немедленно побежать туда и просить тучного дядюшку Туки выпустить его, отпустить его на своё поле, но было уже поздно — пол под ногами вдруг напрягся и судорожно затрепетал… напуганный этим Боб вернулся в кресло, где ему было велено сидеть, забравшись в него прямо с ногами. А потом — трава и деревья за окном дрогнули, качнулись, и вдруг сошли с места… и, медленно пока и плавно, но быстрее и быстрее с каждой секундой, заскользили мимо него, мимо его раскрытого рта, мимо распахнутых от удивления глаз и мимо дряблого картофельного носа, плотно прижатого к стеклу…