Не было предела этой высокой пустоте и не было названия этому чувству.
Картофельное поле притихло, слушая Боба — и он почувствовал, как дрожат в такт его мыслям крохотные цветки на плетях. Картофельное поле было расстроено мыслями Боба, но никакой обиды во всеобщем мягком шелесте не обнаружилось — только смятение, только желание успокоить его и помочь. По-дружески шуршали картофельные листья — неумело, но бережно прикасаясь к войлочным калошам Боба, к его голым — до колен — ногам. Они тщились что-то объяснить Картофельному Бобу, как-то научить его справляться с этой странной и нежданной тоской, что повадилась наполнять его ночами… и он сам тщился расслышать их совета, но шёпот картофельных листьев, обычно такой внятный и доходчивый, сегодня был сплошным сумбуром — словно листья сами не вполне понимали, что и зачем советуют… Картофельный Боб в исступлении стиснул свои спутанные патлы в кулаках, пряди его волос поднялись, непривычно обнажая уши. И тогда — поле впервые заговорило с Картофельным Бобом на языке людей… Боб уже отчаялся, уже повернулся, чтобы уйти в дом, в тёплую пыльную его утробу, под скрипящее ватное одеяло, когда оно сказало:
… Мы, сказало оно, мы лежим в земле, мы укрыты и согреты ею… Смотри — небо начинается прямо над нашими листьями… Мы спросим у высоких звёзд, так как сами не знаем ответа…
… Мы, сказало оно, мы слышим, как подземные ручьи шепчут свои легенды о далеком устье, куда стремятся прийти…
… Мы чувствуем, как ветер прикасается к нашим плетям — он то тёпл, то холоден… то свеж, то отдает дымом… Мы чувствуем, что он прилетает из разных мест, но не ведаем их названий…
… Мы думаем, что наше поле — не единственное место в мире, где можно пустить корни, пусть земля здесь так сладка, а небо просторно…
… Мы слышим этот звук, Боб, сказало оно… И мы знаем, что и ты его слышишь, это он не даёт тебе покоя… Послушай же его, Боб… послушай вместе с нами…
Картофельный Боб смутился, но ослушаться своего поля не посмел — опустился на колени и приник к подножиям картофельных кустов — к шепчущим корням, к гулкой, чувствительной земляной мембране, улёгся щекой на землю, зарылся в неё ушной раковиной…
Поле сказало: слу-у-шай… и толкнуло в его ухо этот звук — далёкий… медленно, но неуклонно нарастающий гул, в котором нет-нет, да проскакивали металлические нотки, сначала звук шёл будто сразу отовсюду… потом изменился тоном и обрёл источник — из-за далеких холмов, поросших травой, из-за осиновых перелесков, из-за туманной полосы мрачноватого бора, с той стороны, где изгибалась пологой петлёй лента асфальтовой дороги, уже разбавляясь резиновым шуршанием, стуком отлетающих камушков, шипящими вздохами сжатого воздуха — накатывался волной, отодвигая небо…
Поле сказало ему: Встань!.. и Картофельный Боб, отчего-то страшно волнуясь, поднялся с колен и, вытирая перемазанную землей щеку, посмотрел в темноту, исторгавшую звук…
Поле сказало: Иди!.. и Боб пошел, осторожно ступая — в обход картофельных кустов, а потом, когда поле закончилось, и сухо захрупала под ногами трава, он побежал — небыстрой валкой трусцой… Чёрная теснота лога распахнулась перед ним и насмерть перепугала, но накрепко зажмурившись, он всё-таки проскочил её насквозь, выбрался с другой стороны, где не было уже ни высокой травы, ни деревьев. Очутившись в незнакомом месте, он опять испугался мельком — и дом, и поле были уже очень далеко… и выгляни злое солнце прямо сейчас — Боб нипочем не успел бы вернуться под свой безопасный перевернутый стакан…, но стояла ночь, и солнце спало где-то во чреве этой темноты, позабыв на время и о самом Картофельном Бобе, и о своем намерении сжечь ему голову…
Медленно он достиг подножия холма и немного постоял под ним, пребывая в мучительных раздумьях…, но гул был уже рядом и стремительно, слишком стремительно приближался… Тогда Боб решился — опустился на четвереньки и полез наверх по тёмному склону, как упрямый жук ползёт по земляному комку. Он был готов к долгому утомительному подъёму, но склон неожиданно быстро закончился — открылась широкая, ровная как стол плоская вершина и, опасливо распрямившись, Картофельный Боб увидел, что это вовсе не холм — скорее курган, насыпь… Тот её участок, что был различим хоть как-то в этой темноте — казался отполировано-гладок… Серая твёрдая корка, его покрывающая — блестела в свете луны.
Небо здесь поднималось высоко — почти как на поле… Картофельный Боб посмотрел в одну сторону, где клубилась полная темнота, глотая продолжение асфальтовой ленты, потом в другую — туда, где набухал гудящий шелест, и растворял ночь неживой, слепящий электрический свет… сначала сплошной размытой полосой, затем двумя глазастыми огнями, яркой кляксой скользящей по асфальту — Боб опять струсил и попятился в траву, за край откоса… и это огромное, светящееся изнутри ЧТО-ТО — диковинное, как аквариум, разноцветное, как вывеска на магазинчике дядюшки Джорджа, спокойное, чинное и полное людьми, как ресторанчик тётушки Хаммы — пронеслось мимо, обдав Картофельного Боба целой какофонией звуков — моторного рёва, музыкального струнного плача, шелеста колёс… так похожего на шуршание картофельных листьев, только гораздо, гораздо сильнее…