С большим сомнением он посмотрел на отломанный сук около себя. Вне битвы любая палка выглядит оружием — Роберт Вокенен где-то прочитал эту фразу, и сейчас повторил её про себя несколько раз, прежде чем она его отрезвила.
Да, точно… Вне битвы…
Он глубоко вздохнул и обессиленно улыбнулся своему перевёрнутому отражению в луже. Решающая битва не состоялась, миновала… Миновала.
Как ему и говорили деревья — он опустился на четвереньки и, уже вполне свыкаясь с повадками пресмыкающегося — осторожно пополз прочь…
Ну, и слава богу… — сказал он, работая коленями и локтями. — Я не рождён для битвы, не рождён, чтобы перегрызать глотки… нужно признать это…
Он больше пригоден для тонких осторожных расчетов, для размышлений и интуиции… Он же Лис — а значит уступает любой собаке в длине клыков…
Он полз и расшалившееся сердце понемногу сбавляло темп.
Его ребра, видимо, тоже останутся целы сегодня — Роберт Вокенен распахнул пиджак и осторожно ощупал саднящий бок — как, наверное, его далекие предки ощупывали мятый доспех после битвы. Этот тип всё-таки здорово его отмутузил. Под сорочкой, должно быть, полно синяков — и каждый размером с голову младенца.
Иногда он делал вынужденные остановки, чтобы отдышаться и прислушаться…, но по-прежнему не находил ни единого признака присутствия рядом ещё одного человека. Вообще ничего, кроме его собственного хриплого дыхания, звука дождя, набирающего силу, и шороха листьев вокруг.
Ветер налетал порывами… будто резвясь. Вот и теперь — упал с мокрых небес и мгновенно разъял подлесок надвое, словно расческой положил пробор на чью-то густую шевелюру — Роберт Вокенен увидел редеющий просвет впереди, за ним уже не было ни деревьев, ни высокой травы… там угадывалось иное пространство, широкое и пустое. Он пополз туда, цепляясь своей дубинкой за лопухи.
Очень скоро подлесок в последний раз дохнул на него травяной прелью из-под корней и, наконец, ослабил хватку…
Роберт Вокенен, как был, на четвереньках — выпрастался под голое небо… Тучи впереди теснились, как все неотложные дела разом — перекрывали путь и бегу, и взгляду. Сквозь них на притихшую землю валился дождь — охапками твёрдой безучастной ко всему воды.
Роберт Вокенен, будто и впрямь оборотился настоящим лисом — задрал голову и понюхал воздух. Под когтями его хлюпало, лапы разъезжались на мокрой земле… он опомнился — тряхнул головой и поднялся с четверенек. Дубина осталась валяться в грязи.
Он бегом припустил через пустырь — в ту сторону, где виднелась за травяными гривами и колтунами пахотная пустота. Дальше за ней угадывалось пространство ещё более пустое — полоса шоссе, делящая этот насквозь промоченный мир на «до совершения глупости» и «после чудесного спасения».
Он старался бежать к шоссе так быстро, как только мог — ёрзал туфлями по раскисшей земле, или выдирал из травы схваченные ей ноги…, но дело продвигалось медленно. Довольно скоро Роберт Вокенен выдохся — за помятым панцирем ребер то и дело ёкало и тогда болезненно поджимались к хребту отшибленные внутренности. Измочаленные полы пиджака трепались на весу… А сорочка, мокрая от дождя и пота — всё лезла из-под ремня. Даже галстук, и тот сбился так сильно, что поговорка и впрямь оказалось правдой, а не преувеличением — узел за левым ухом. В довершении ко всему — он ведь потерял шляпу.
Подумав о шляпе, Роберт Вокенен, почти выбравшийся уже на шоссе — сбился с шага и беспомощно оглянулся на лес. Шляпа… В пылу драки и последующего бегства — он забыл про неё совершенно. Она, должно быть, слетела с головы сразу же — как только тот тип ударил его в первый раз. Упала и затерялась в траве. Он подумал о непокрытой своей голове, о растрёпанных мокрых волосах — они, должно быть, сосульками налипают повсюду, оставляя на виду его обширную плешь. То, что ещё росло на его темени — уже не было способно ничего замаскировать без должной укладки…
Он придирчиво ощупал темя руками.
Так, видимо, всё и было — дождь вымыл из его волос весь гель, что Роберт Вокенен втирал в них для объёма, и под пальцами теперь ощущались не волосы даже, а какая-то слипшаяся пакля, раскисшая настолько, словно её неделю держали в тазу с мыльной водой, а потом взяли и размазали по голому черепу. Сама лысина, должно быть, просвечивает насквозь — разгоряченная и розовая, как поросячий бок. Она, к тому же, ещё и сплошь перемазана чем-то… то ли грязью, то ли раздавленным листом — он щупал, а пальцы прилипали…
Он снова зачем-то оглянулся на лес…
О, господи, — подумал Роберт Вокенен и перепугался до окончательных чёртиков… — Неужто я настолько обезумел, что собираюсь туда вернуться? За шляпой? Ну, что за чушь… — он отмахнулся от этой мысли и снова побежал.