Бобби-Синкопа осторожно обошёл все эти нагромождения сельского скарба и зачем-то оглянулся — его следы, отчетливо выдавленные на голой земле, цепочкой пересекали двор. Больше нигде утрамбованная подмокшая земля не хранила ни единого отпечатка. Даже возле крыльца их не было, хотя на сами ступеньки — изрядно натаскано земли.
Бобби-Синкопа постоял в нерешительности напротив двери, потом позвал:
— Эй… Есть кто-нибудь?
Он совершенно не представлял, что будет говорить, если дверь сейчас отворится, и на крыльцо выйдет хозяин.
Наверное, спросит его о дороге в город, но… чего о ней спрашивать: крыши прочих домиков — вон они, их отсюда видно, и хозяин просто ткнул бы пальцем в их сторону. Попроситься у него на постой? У Бобби-Синкопы есть деньги, и он может хорошо заплатить. Ему нужно хоть час-другой побыть рядом с живым огнём и выпить чего-нибудь горячего…
Не хочу в город, — скажет он. — Хочу тишины, хочу тепла от вашего камина! За любые деньги…
Наверное, так…
Хозяин, должно быть — покрутит пальцем у виска… или сходит за дробовиком.
Он подошёл к двери вплотную и позвал уже громче:
— Эй!.. Кто там?!
Но дверь, как и в первый раз, даже не шелохнулась.
Бобби-Синкопа наступил на крыльцо, и первая доска заверещала под ним, будто пробудившись от спячки. Он сейчас же увидел — дверь не заперта… даже приоткрыта — сквозь щель внутрь нахлестало дождем, виден кусок дощатого пола, намокшие доски потемнели. Ржавыми букашками рыжели на них гвоздевые шляпки. Бобби-Синкопа, уже не колеблясь, толкнул дверь от себя. Коротко взвизгнули петли, неожиданно просыпалась толчёная земля от притолоки. Дверь отворилась, задевая краем об пол. За порогом стояла лужа, в которой одиноко плавал ярчайше-зелёный, глянцевого блеска лист.
— Эй!.. — сказал Бобби-Синкопа вглубь дома, хотя уже видел, что ответить некому.
Дом был пуст изнутри, пуст как вылущенная скорлупа. Он состоял всего из одной комнаты… только за кирпичной печью был отгорожен тёмный спальный закуток. Бобби-Синкопа очень широко шагнул, минуя разом и порог, и лужу за ним. Ботинок брякнул подошвой по дощатому полу, и звук вышел глухой и гулкий. Зелёный лист боязливо свернулся в луже и погрузился на самое дно.
Словно загипнотизированный, Бобби-Синкопа пошёл к печи. У неё была широченная топка — чем тебе не камин? — и кирпич вокруг топки был сплошь обмётан копотью. Пара поленьев сиротливо лежали поодаль…, а поверх них плашмя лежал топор с немыслимо зазубренным лезвием. Ещё рядом притулилось старое кресло — обычное четырёхногое…, а не качалка, как привиделось Бобби-Синкопе в его наваждении — столь же старое и ветхое, как и всё вокруг. Деревянный каркас был оплетён сухим прутом — так же кустарно и небрежно, как корзины во дворе, да забран поверх дырявыми чехлами из мешковины.
А на дне кресла — бесформенной грудой лежал запылённый, замызганный плед. Клетчатый он, или нет — Бобби-Синкопа не рассмотрел… потому что, обхватив гитару, попятился к двери…
Это не могло быть простым совпадением, не могло…
Пятясь, он оскользнулся в луже на полу, и едва не полетел через порог. Крыльцо рывком бросилось ему под ноги, оскоблив подошвы. Как сухая горошина он прыгал по ступеням и, опомниться не успел, как снова стоял на земле, и озноб дёргал его так, что ходуном ходили плечи.
— Эй!.. — заорал он во всё горло.
Оглядывая двор, он крутился будто волчок, но его ботинки лишь бесцельно месили грязь… Никого не было вокруг. Никто не показался из-за дома, никто не вышел из-под навеса.
— Эй!.. — тяжёлые чёрные птицы поднялись из-за близкого кочковатого горизонта — и воздух в одну минуту потемнел от их крыльев.
Вороненое крыло страха… — отчего-то подумал Бобби-Синкопа.
Он долго и безуспешно орал в подступающие сумерки… потом трижды обошёл вокруг дома в поисках хоть чьих-нибудь следов. Но, сколько ни рыскал, натыкался лишь на свои собственные — растоптанный сорок четвертый с хорошо узнаваемым подбоем на каблуке.
Ещё он нашёл дырявое ведро, до половины заполненное землей… и нелепость этой находки совсем сбила его с толку.
Он вернулся в дом, постоял несколько бесконечных минут, оглядываясь и подмечая детали: окна пыльные, а от того тусклые, едва пропускающие свет. Стол, на изготовление которого явно пошли обрезки досок, оставшиеся после настила полов. Топчан с немыслимым тряпьем в закутке за печью. Сама печь, давно нетопленная — судя по налету сажи, которая почти не пачкала рук, осыпаясь, как чёрный мел. Если у дома и был хозяин, то даже в такие дождливые вечера он предпочитал дрожать под одеялом, а не топить печь. Поленья, имевшиеся в доме, окостенели от времени.