Глухая ночь стояла вокруг. Он беспокойно заворочался в кресле, когда понял это. Хозяин так и не появился… видать не ругался сегодня с женой, да и что это за хозяин, не оставляющий дом незапертым на ночь? Быть может, Бобби-Синкопа купит у него право пожить здесь немного, пока не соберется с мыслями — не поймёт, как ему пережить свою первую зиму?
Он усмехнулся.
Он был здесь один, провёл довольно много времени, и никто не явился, чтобы выставить его за дверь или потребовать оплаты. Деньги так и лежали на столе, придавленные плошкой — уже перестав трепетать, будто окончательно смирились…
По полу потянуло холодом. Дрова закончились, и ему снова нужно во двор.
Это моя первая ночь здесь… — он подумал об этом, как о уже свершившемся факте. — А в саму первую ночь — грешно экономить дрова.
Он чувствовал — у него будут ещё и холодные осенние ночи здесь, и долгие зимы, он успеет ещё как следует намерзнуться. Сейчас это незачем…
Он ещё раз усмехнулся.
Как быстро он привык считать это место своим… Лишь на мгновение задремал в пустом доме, а уже оказалось вдруг, что он живёт здесь. Думает о зимах. Представляет, как будет чистить снег у поленницы, загребая его широкой фанерной лопатой…
Бобби-Синкопа подумал вдруг, что не приметил во дворе такой лопаты. А бывают ли здесь, на Западе, глубокие снега? Если да, то нужно будет завести себе лопату для снега, купить её в городке неподалеку…
Он по частям высвободился из объятий кресла. Его немного пошатывало, но вчерашнего трясучего жара не было больше — болезнь вышла с потом, огонь и покой выдавили её из тела, как гной. Он чист теперь…
Бобби-Синкопа поднёс ладонь ко лбу — лоб был влажный и холодный. Это странное место излечило его за одну ночь. Он набросил на плечи плед, запахнулся в него, как клетчатое пончо, и отворил дверь. Темнота ввалилась через порог, будто охапка чёрной ваты. Вдруг стало сухо во рту. Бобби-Синкопа громко сглотнул в полной тишине. Там, снаружи, за дверью — не светилось ни одного огня. Ни слонялось рядом ни единой живой души…
Как же это было хорошо!
Он испытал вдруг небывалое чувство — это было облегчение, да, вот как оно называлось. Вышел за дверь, постоял несколько минут на крыльце, привыкая к пустоте и безлюдью… потом уселся на деревянную колоду, что лежала вместо нижней ступеньки, и запрокинул лицо к небу. Далёкий край его уже начинал понемногу светлеть, но прямо над головой — царила ещё кромешная чернота и блуждали ярчайшие звёзды.
Они были огромны, и всё небо дрожало ими.
Бобби-Синкопа молча пялился вверх. Он был оглушен и очарован. Одни из звезд мерцали, другие — медленно и равномерно изменяли яркость, и от этого казалось, что весь огромный массив вселенной медленно поворачивается над ним. Он увидел вдруг, как три звезды разом не удержались на этой грандиозной карусели, выкатились за её край, и теперь медленно падают, сверкая в темноте — как самые искренние слёзы.
Целых три звезды, — офанарел Бобби-Синкопа. — Подумать только… Можно загадать сразу три желания, ведь так?
Или их должны одновременно загадать три разных человека?
Он улыбнулся, невидимый в этой темноте даже самому себе. Как бы там ни было, у него и нет столько сокровенных желаний наготове. Если быть честным — у него нет ни одного. Это было очень печально. Звёзды прочертили в небе пологий тающий след и канули…
Что-то было в этом во всем… Какая-то тревожащая нота — звучала…
Бобби-Синкопа протянул руку наобум и коснулся ею гитарного ремня.
Нет… — подумал он.
Он вспомнил, как однажды его так же терзала тоска, и он набрался в баре до косых бровей, а потом полез к гитаре за утешением — словно какой-нибудь подвыпивший фермер к своей женушке. Молния на чехле заедала, он нетерпеливо рванул её — края разошлись, и он уставился на обнаженные лаковые телеса…
Всё было кончено тогда — желание играть умерло сразу, как только он увидел эту мнимую покорность. Из чистого упрямства — он взял несколько аккордов. Дека была холодна, а гриф — неподатлив и твёрд на ощупь. Бобби-Синкопа был молод, но такое понятно даже молодым — можно насильно получить, что хочешь…, но разве Бобби-Синкопа этого хотел? Нет, он знал, что мог бы до крови искромсать себе пальцы, но сумел бы заставить её лишь стонать и подвывать в нужных местах. Ничего другого не случилось бы, кроме бестолковой одышливой возни… Так бывает…