Помнится, он просидел всю ночь над расстегнутым платьем своей гитары, над её молчаливо-отстранённым телом.
Он продолжил пить и надолго ушёл в запой тогда — до мутнеющих бельм, уже наяву повидавших чертей…, но не нашёл покоя и там. От выпивки становилось только хуже. Когда он временами тянулся к гитаре, ему мерещилась уже не женщина с задранным подолом, а рыбина с распоротым брюхом. Он разнимал надвое чешую чехла и в ужасе смотрел на вываленные внутренности, на костистые прожилины струн, готовые уколоть ему руки. Один раз он так надрался, что ощутил даже запах выпотрошенной рыбы — гадкий и липкий, словно раздавленный в кулаке кишечник. Этот запах преследовал его всё время, пока он проходил лечение в немыслимо дорогой клинике… одной из тех, куда Оркестровое Братство исправно направляло уважаемых и анонимных пациентов. Хотя — в клиниках должно пахнуть лекарствами, а вовсе не гнилой рыбой…
Он понял тогда для себя одну вещь: неважно насколько сильно хочешь ты… важно лишь — насколько хотят тебя…
Эти простые «да» или «нет» — отчего-то меняют всё.
Самую чистую воду могут они обратить в отвратительное пойло…, а могут и из земляного комка сделать сахарный пряник. Секрет музыкального таланта Бобби-Синкопы вовсе не в том, что он хороший исполнитель — в Оркестровом Братстве полно музыкантов, которые гораздо лучше его владеют инструментом. Дело даже не в том, что ему удается сочинять мелодии, такие новые и неожиданные по тональности или звучанию — на свете есть композиторы, перед которыми он выглядел бы жалким неучем, если бы осмелился встать рядом с ними. Нет… Секрет Бобби-Синкопы был в том, что он научился слышать «нет» от своей гитары… и научился быть терпеливым, ожидая, когда же услышит «да»…
Это было самым главным его уроком, на какой только способна жизнь, и он получил этот урок в тоскливый пьяный год пятнадцать лет тому назад. Бессмысленно насиловать музу — она поёт лишь тогда, если сама этого захочет. Ему остается только ждать, перебирая струны…
Иным музыкантам везло больше — им в музы доставалась озорная девка… такая, что зажигается от одной свечи. Наполни ей бокал, и она будет любить тебя с криком и жаром, пока кровать не рассыплется под вами обоими, и вы не окажетесь на полу, среди лаковых щепок и мятого шелка. А вот в музы Бобби-Синкопе была кем-то определена мятежная душа, ищущая что-то в сырых туманах за обочинами шоссе. Простуженная бродяжка, странствующая птица, теряющая перья на лету. Так бывает… Ей делается тоскливо сидеть на одном месте, пить и петь одно и то же — и она то и дело срывается прочь…
Это её право, — подумал Бобби-Синкопа, — жаль вот только, что мои ноги не выдерживают больше подобной прыти.
Да, он бежал за ней, сколько мог…, но сбился с пути… и мечтает теперь о снеге, укрывающем крышу и устилающем собой тишину вокруг. Звезды всё кружились и кружились над ним — словно светящиеся снежные хлопья.
Это зима, — понял Бобби-Синкопа. — Настоящая зима. На этот раз — настоящая.
Холодная вода под языком и колючий снег под веками. Обездвиженный сонный покой…
О, боже…
Он невесомо прикоснулся к струнам и отпустил их, не потревожив…
Она найдёт себе другого, — подумал он, замирая от этих слов и затрудняя ими дыхание.
Быть может, найдётся кто-нибудь помоложе… у кого пока не ломит кости от ночёвок на голой земле… Кто будет способен оставаться на ногах дольше, чем смог он. Бобби-Синкопа расслабил и левую ладонь, отнял её от гитарного грифа — словно отпустил что-то очень лёгкое лететь по ветру.
Пусть, — подумал он вслед, — пусть она будет счастлива с ним… или он — счастлив с нею, что в принципе — одно и то же…
Пусть так и будет.
Ещё пребывая под парами кюммеля, Бобби-Синкопа решил вдруг, что его прощание с музыкой происходит как-то слишком уж просто. Ему захотелось большего пафоса, захотелось громких прощальных речей — он встал за шаткую поленницу, как за трибуну:
— Слушайте все! Слушайте, звезды… слушайте, люди под звёздами. Слушайте, ночные континентальные бусы на далёком сонном шоссе… И ты, картошка под ветром — тоже послушай.
Всё вокруг будто налилось особенной внимательной тишиной, и Бобби-Синкопа вдруг замешкался в этой тишине, принялся не к месту прочищать горло:
— Слушайте, что вам скажу я — самый титулованный музыкант на этом поле… Я, Бобби-Синкопа — объявляю себя бывшим… Теперь я перечислю новые свои титулы — бывший магистр, бывший почётный член Оркестрового Братства. Ещё меня называли гением сольной гитарной партии — так пусть теперь переименуют в бывшего гения, который не издаст больше на публике ни одного звука, а… вечно будет прятаться за старыми хитами!