Он заметил вдруг, как сильно просветлело небо над ним.
Белёсый край у горизонта расширился и поднялся, вытолкав яркозвёздную темноту взашей. Воздух вокруг — не был больше прежней чёрной пеленой, топящий в себе самые пристальные взгляды. Бобби-Синкопа видел уже и поле вокруг — натоптанную петляющую тропу, по которой он сюда пришёл, и полчища картофельных кустов, её стерегущих. Вчерашний дождь подмыл основания их корней — порой там, где сходились вместе узловатые плети, раскрывалась сама земля… как чаша, подносящая дары земные, и от её пологого дна светились гладкими боками светлые картофелины.
Сам не свой, Бобби-Синкопа поднялся со ступени и шагнул туда… сразу же оказавшись у кромки поля.
Вопрос завтрака, похоже, был уже решён за него самим этим местом, его приютившим — Бобби-Синкопа нагнулся и поднял пищу с земли… так просто, словно весь этот мир был сотворен только ради него.
Наверное — так и жили люди в раю… — подумал он. — Пока рай не отторг их прочь.
Он ополоснул картофелину в кадке — она только издали показалась ему невысокой, на самом деле была до половины закопана в землю — и очистил нежный клубень от кожуры, просто оттерев его ладонью. Понюхав, он надкусил картофелину, как яблоко… Быть может, чувства его были слишком искажены эйфорией или не выветрившимся ещё алкоголем, но вкус даже сырой картофелины — показался ему восхитительным. Бархатный сладковатый сок брызгами взрывался на языке. Терпкая масса, которую он пережёвывал, была вкуснее покупных груш — не раздражала горло, наоборот, смягчала связки, сорванные кашлем и ночными воплями…
Он не заметил, как схрумкал картофелину до половины — со зверским аппетитом и хрустом, наверняка слышимым и за облаками…
Наверное, не стоило всё же увлекаться сырым крахмалом натощак, если он не хочет провести первый день своей новой жизни в потугах над сортирной ямой. Он проглотил последний кусок и с неохотой спрятал недоеденную картофелину в карман. Она легла на самое дно — драгоценная, как золотой слиток.
Не зная, чем ещё занять себя до рассвета, Бобби-Синкопа сходил к штабелю плетёных корзин и выбрал одну, не слишком большую — такую, чтобы хватило как раз на один куст. Потом преклонил колени около размытых дождем корневищ. Ковыряние в земле доставляло ему неожиданное и совсем непривычное удовольствие. Земля была мягка, как подвздошное перо живой птицы — Бобби-Синкопа без малейшего затруднения погружал в землю всю длину тонкой своей ладони, до самых запястных вен. Перебирая в ней пальцами, он нащупывал в глубине плотное и округлое — это всегда оказывался картофельный клубень, и ни разу — камень или слежавшийся земляной ком… и вынимал его на поверхность, рассыпая прочую землю с горсти. Затем, обмахнув с картофелины остатки налипшей земли, а иногда и выдув земляные крохи из мелких упругих пор — он укладывал клубень в корзину.
Очень скоро та наполнилась выше краев, а клубни под единственным выдернутым кустом — всё находились, и находились.
Он наложил горку почти под самую дугу плетёной ручки, а те, что не вошли — так же обтёр о рукав и сложил прямо на земле аккуратной кучкой.
Корзина получилась довольно тяжелой — он аж крякнул, отрывая её от земли.
Должно быть, здесь ему будет затруднительно помереть от голода.
Он усмехнулся, вспомнив о бумажнике, что остался в кармане накидки. Где она, интересно — его шкура странника? Так и лежит на топчане, поверх груды прочего тряпья — где он и бросил её вчера вечером…
Надо же… — подумал Бобби-Синкопа.
Ещё несколько часов назад — он бы почувствовал себя голым без бумажника.
Такова была его нелепая правда: даже представляя себя последним на земле человеком, шляясь по лесу и ночуя в груде прелой листвы — он дорожил сохранностью бумажника больше, чем сухостью обуви. Укладываясь спать, он неукоснительно проверял, чтобы бумажник оказался под тем боком, что был ближе к земле. Немыслимо было бы остаться в лесу без денег — обнаружить, проснувшись, что карман распорот и нагретого его телом свиного бока больше нет нигде…
Он, должно быть, до умопомрачения шарил бы в листве, не веря в реальность такой пропажи. Отсутствие бумажника означало бы для него невозможность прервать опостылевшие скитания в первый же подходящий момент. Последний придуманный и сыгранный аккорд больше не означал бы — «конец скитаниям»… А значит, этот последний аккорд — ничего бы и не изменил. Сырые потерянные леса не сменились бы тотчас мягким креслом буса, а скользкое свечение грибов на влажных пнях — пиктограммами на сервисных панелях.