Картофельному Бобу вдруг сделалось жутко — он охнул, схватился сначала за шляпу, потом за подлокотники кресла, и беспокойно заёрзал в нём…
Что-то страшное грядёт, — подумалось ему вдруг.
Не успел он так подумать, как шоссе сразу же задралось ещё круче — теперь Бус полз в самое небо, петляя и пуская клубы синей гари из-под себя. Картофельному Бобу временами казалось, что Бус опрокидывается… что ещё немного, и железный Бог потеряет равновесие и рухнет на спину, перевернувшись — дёргая всеми этими бренчащими деталями, беспомощно вращая колёсами, словно какой-нибудь неловко приземлившийся на грядку броненосный жук.
А потом — земля пропала… совсем. Шоссе парило над пустотой, подвешенное на скрещённых тросах… подпёртое снизу изогнутым пространственным каркасом из железных ферм… надежно раскреплённое между пилонами и контрфорсами на противоположных берегах Большого Континентального Каньона …, но Картофельный Боб, разумеется, и знать не знал всех этих успокаивающих инженерных названий. Для него было ясно одно — как он и подозревал, шоссе оказалось проклятой землёй, и остальная добрая земля больше не хотела иметь с ним никакого дела. Картофельный Боб так и знал — нельзя, нельзя доверять земле, на которой ничего не растёт…
Он вжался в кресло… в голове шло кругом, его тошнило и внизу живота то и дело болезненно ёкало. В довершении ко всему — кожаная под ним обивка вдруг резко запахла мочой… Картофельный Боб неожиданно заскользил по ней брючным задом и поехал вниз, вывалившись прочь из кресла…
Он больно стукнулся коленом о рифлёный пол, когда падал… и он намочил ладони в дурной луже, попытавшись подняться.
Под полом рыкнули шестерни, вгоняя его в окончательный ступор — Картофельный Боб сжался на полу и затрясся, обнимая колени.
Если б мы могли заглянуть сейчас в его спутанные мысли, то ужаснулись бы — насколько Картофельный Боб был перепуган. Бус полз над пустотой, по какой-то ажурной конструкции, напомнившей Картофельному Бобу сухую прошлогоднюю паутину. Он был как муха… мёртвая муха, что так и болтается в паутине, которую давным-давно покинул её жестокий восьминогий создатель. Высосанный труп — вот в кого обратился Бус в этом непонятном и пугающем «далеко-далеке». Лишенный жизни и веса, он болтался над пустотой, раскачиваясь на нитях — слишком ветхих, чтобы быть прочными.
В любой момент случайный порыв ветра мог разорвать то, что осталось от цепкой некогда паутины… или же просто толкнуть Бус и Картофельного Боба в бок и скатить их обоих в пустоту меж нитей.
Он что есть силы обхватил обеими руками шляпу — так утопающий хватается за соломинку в панической надежде, что та спасёт его и удержит. Но шляпа была ни при чём — Картофельный Боб хорошо это понимал. Дядюшка Чипс дал ему шляпу, чтобы она защитила Картофельного Боба от солнца, дал ему чистый пиждак, чтобы он защищал Картофельного Боба от страшных птиц, но не дал ничего, что защитило бы его от падения в пустоту. Должно быть, добрый дядюшка Чипс просто не предвидел такого исхода. Дядюшка Чипс очень умный, но не может же он знать всё на свете…
Картофельный Боб корчился на рифлёном металлическом полу, под которым неумолчно звенело и скрежетало. Этот звон и этот скрежет — пребольно отдавались в зубах и суставах. Картофельный Боб почувствовал, что ещё немного — и он сам развалится на части. Рассыплется, как дряхлая посуда, которую неосторожно обдали кипятком. Дорожный Бог домчит до своего «далеко-далека», но донесёт в своём чреве только обломки Картофельного Боба. А потом тучный человек по имени дядюшка Туки — сметёт их пыльным веником, который Картофельный Боб видел у него под креслом… сметёт прямо с подножки — столкнет ногами вниз на обочину, как сам Картофельной Боб иной раз выталкивает ногами наметённые в дом листья за порог.
А уж потом, — с ужасом понял он. — Злопамятное солнце опалит его беззащитные обломки… сожжёт и обуглит… и страшные чёрные птицы растащат их по гнездам.
Его мир был полон чудовищ — невиданных, а потому ужасных…
Он так мелок и слаб среди сонма их.
Не нужно было никуда уходить от своего поля.
Картофельный Боб заскулил, зашептал вслух слова раскаяния…
Скрежет коробки передач и вой перегретого на подъеме сцепления — вплетались в шёпот и вполне успешно маскировали его, пока Картофельный Боб не начал подвывать в голос. Напряжённые железяки под полом злорадно стучали в ответ — одна о другую. Маленькие камни, подброшенные колёсами, ударяли в пол снизу — прямо по ушной мембране Картофельного Боба. Его несчастная голова наполнилась звоном. Он закричал. Крик его утонул в дребезге мотора и пропал… Крики и мольбы — не значили здесь ничего. Да и сам Картофельный Боб ничего не значил здесь — скользкий комок плоти на зубьях шестерён. Было так страшно оставаться на этом полу. Но не оставалось сил и забраться назад — в промоченное им кресло. Так что Картофельный Боб просто пополз куда-то по этому полу, гремя коленями о железо. Он скатился с металлического подиума, на котором стояло кресло и, проелозив лицом о пару ступенек — вывалился в полутёмный ход-коридор, освещённый только зеленоватыми огоньками.