Бус останавливался.
Наверное, — подумал Картофельный Боб, — он не одолел крутого подъёма — сбился с дыхания и совсем остановится сейчас… замрёт, обессиленно сопя ядовитым дымом. А потом… потом он не удержится на склоне и покатится вниз, всё так же бесцельно брякая железными внутренностями, всё так же скрипя и вращая шестернями — только уже в обратную сторону…
И поняв это, Картофельный Боб закричал…
От этого дикого крика — человеческие заросли вокруг него откачнулись разом, будто их раздуло шквалистым ветром. Затрепетали полы пиждаков и платьев, и обнажились серые корневища чулков и щиколоток.
Незнакомый пузатый человек, толкнувший Картофельного Боба туфлей — тоже отпрянул назад, стремительно уменьшаясь в размерах, будто проколотый шарик. Лицо его, улетающего, сделалось совсем пунцовым — из-за многочисленных пятен, наползающих одно на другое.
Из-за этого Картофельный Боб не различал уже черты его лица… да и черт всех прочих лиц.
Он осознал только — Бус стоял неподвижно. Мотор перестал рокотать под полом, дверь дядюшки Туки — распахнута настежь. И даже та, наружная дверь, выпуклая и стеклянная жаберная крышка — тоже была отодвинута в сторону, и толчёный камень обочины был виден вместо неё.
Не переставая вопить, Картофельный Боб ринулся туда, к настоящему свету и настоящему ветру, но вялые человеческие заросли на его пути опять пришли в движение… Картофельный Боб запутался в их мотающихся туда-сюда стеблях. Куда ни ткнись — всюду были их колени и локти… Всюду были их мягкие бока и упругие животы… Картофельный Боб не видел той тропы, что вела бы его между ними. Он всегда делал так на своём поле, но тут всё было иначе: на пути к настоящему ветру ему пришлось проламываться сквозь людей, давя их щиколотки — делать так, как он никогда раньше не делал.
А люди-заросли, мешавшие ему пройти — сердились на него и толкали его, когда он делал так…
Он увернулся от рослого человека с широкой строгой челюстью, что загораживал ему путь, пытаясь поймать Картофельного Боба растопыренными пятернями… Потом протиснулся вплотную к другому человеку, заработав от него ещё один болезненный толчок в грудь. Он решил тогда, что его опять сейчас больно ударят туфлей… и бросился вперёд совсем уж напролом, очертя голову и зажмурившись… и тогда со всего маха ударился в чьё-то крепкое туловище.
Его рвануло, едва не оторвав от земли, и… потащило куда-то…
Картофельный Боб открыл глаза и увидел как раз напротив своего носа чей-то здоровенный потёртый локоть.
На него по-прежнему кричали то справа, то слева, но теперь он не мог убежать от этих криков — чьи-то крепкие руки держали его, облапив за бока, и стиснув так, что ребра трещали. Он был способен лишь втягивать голову в плечи и слабо трепыхаться при этом. Когда они протискивались через коридор в том месте, где моталась на петлях растворенная водительская дверь, Картофельного Боба как следует приложило об её кромку и развернуло так, что он уже не тащился следом, волочимый в охапке, а подпрыгивал на одной ноге, с трудом поспевая. Тут он увидел, что тащивший его человек — это тучный дядюшка Туки, и обрадовался.
В боках, которые дядюшка Туки обжимал своими ручищами, болезненно всхлипывало… и ещё хрипело под ребрами… да ещё всё сильнее болело там, куда незнакомый человек ударил его туфлей.
Картофельному Бобу очень хотелось кашлять, как при жестокой простуде, но он пока сдерживался изо всех сил.
Лицо дядюшки Туки, вернее — тот край его щеки, что мог видеть Картофельный Боб — тоже был исступлённо-багровым, как и у всех прочих сердитых людей. Но Картофельный Боб, несмотря на испуг, снова испытал мимолётное тёплое чувство внутри — ведь дядюшка Туки не бросил его, среди орущих незнакомых людей и бренчащего железа, он пришёл ему на помощь, как и пообещал дядюшке Чипсу. Он спасает его — несёт наружу, туда, где светло и настоящий ветер.
Картофельному Бобу очень хотелось наружу.
Ещё больше ему хотелось назад — на своё поле…
Наверное, — подумал он, болтаясь в охапке, — дядюшка Туки сейчас поможет ему и в этом.
Решив так, он совсем перестал вырываться и повис на руках у дядюшки Туки, лишь изредка издавая похрипывающие вздохи-выдохи.
Дядюшка Туки протиснулся в проём, резко выволок его за собой и захлопнул дверь.
Он всё сделал так, как и хотел Картофельный Боб, но их никак не могли оставить в покое — дверь снова распахнули изнутри, и сразу несколько человек полезли следом, сталкиваясь плечами и застревая. Дядюшка Туки оглянулся через плечо на эту погоню и ускорил шаги. Картофельный Боб, которого дядюшка Туки сволок на обочину следом за собой — и так уже несколько раз сильно ударился о края ступенек неловко подвернувшейся стопой. Ведь Дядюшка Туки волок его слишком быстро, а Картофельный Боб никак не мог изловчиться и нащупать опору подошвами новых туфель. Они попадали на ступеньки, но всегда — на самый край, и всегда соскальзывали с края прежде, чем Картофельный Боб успевал на ней как следует утвердиться.