Итак, тучный дядюшка Туки — спрыгнул вниз с последней ступеньки и, полуобернувшись и страшно перекосив рот, сдёрнул следом за собой и Картофельного Боба.
Тот упал — ногами в толчёные каменные крошки — и они сдобно захрустели под туфлями.
Несколько мгновений он ничего не видел, кроме этого камня, и ничего не чувствовал, кроме его растёртого запаха и хруста.
Ноги его разом расслабились и обмякли, едва только ощутили под собой что-то, что не было пустотой, прыгающей под жестяным помостом. Но земля в «далеке-далеко» тоже была странной — сплошной сыпучий камень, в котором тонули ноги. Камень, пытающийся пробраться внутрь его туфель. Это непривычное и непредставимое ощущение — мягкости твёрдого — казалось, растворило бесследно все крепкие кости в его ногах… и если бы дядюшка Туки не продолжал стискивать его в охапке, то Картофельный Боб, без сомнений — плюхнулся бы ничком посреди нетоптаного гравия обочины.
Дядюшка Туки словно почувствовал это — так и держа Картофельного Боба на весу, он развернул его лицом к себе и несколько раз сильно встряхнул, приводя того в чувство.
У Картофельного Боба громко и забавно чакнули зубы.
Он хотел было засмеяться и поблагодарить тучного дядюшку Туки за спасение из людских зарослей, но тот довольно грубо встряхнул его ещё раз.
И ещё…
С каждым следующим рывком мягкие невесомые кости в ногах Картофельного Боба становились все твёрже и твёрже, пока наконец, не окрепли настолько, что перестали быть болтающимися веревками, с привязанными к ним за шнурки туфлями.
Тогда дядюшка Туки, наконец, отпустил его — Картофельный Боб покачнулся, будто лопата, вдавленная в землю неглубоко… но, устоял…
— Что ты вытворяешь, а? — спросил его дядюшка Туки… слишком громко, чтобы Картофельный Боб осмелился ему ответить.
Он по-прежнему комкал пиждак на плече Картофельного Боба, словно опасался, что Боб от него убежит. Тот пугливо поёжился — пальцы дядюшки Туки были тверды и корявы, как торцы поленьев. Они больно впивались в плечо Картофельному Бобу, проникая сквозь мягкую ткань пиждака совершенно беспрепятственно… будто сквозь сырое тесто.
Он собрался было встряхнуть Картофельного Боба ещё разок — тот почувствовал, как напряглись и отвердели пальцы‑поленья на его плече — но тут на обочине опять сделалось людно…
Они оба, и дядюшка Туки, и Картофельный Боб, оглянулись на двери Буса — около подножки теснились, наползая одно на другое, пунцовые человеческие лица. Они опять показались Картофельному Бобу совершенно одинаковыми, и это удивило его несказанно — он ещё ни разу в жизни не видел столько одинаковых вещей сразу. Даже листья на ветках дерева и то больше различались один от другого, чем эти люди — в основном они толпились в дверях Буса, и в тёмном его чреве, словно не решаясь высунуться наружу слишком уж далеко. Однако, даже оставаясь внутри, они странным образом будто обступали их — его и дядюшку Туки — со всех сторон.
Картофельный Боб почувствовал опять, что ему становится тесно и страшно. Он отодвинулся от этих одинаковых лиц как можно дальше, насколько крепкая рука дядюшки Туки позволяла ему это.
И вдруг, словно эта пара коротких шагов изменила остроту его зрения — он увидел широту целого мира вокруг…
Того мира, что обступал и его, и тучного дядюшку Туки, и даже Бус — обступал и топил в себе, растворял в разноцветном пространстве, как лужа на краю грунтовой дороги растворяет в себе скатившийся в неё земляной комок…
Гравий на обочине рокотал под ногами — камня тут было накрошено столько, что даже траве места не доставалось…
Налетающий от облаков настоящий ветер будто пересыпал гравий в горсти, порождая этим странный пустеющий звук — нечто среднее между хрустом и шорохом — и гнал пыльные волны вдаль… туда, где обочина внезапно и необъяснимо переходила в небо, разрезанное склонами близких гор. И на их склонах, огораживающих буровато-серый, шебуршащий простор без берегов… ветер креп и смелел, укрупняя волны пыли и ускоряя их разбег.
Картофельный Боб помимо своей воли едва не побежал следом, подхваченный очередным порывом…